ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Игорь БЕКЕТОВ


ЗАКАТ НА РАССВЕТЕ

 

1

 

— Паашкя! Паашкя, ирод! Иде ты? Теега, теега!.. Паашкяя!

В конопляных джунглях мелькнула антрацитовая Пашкина голова. Молчок. Излови его теперь.

— Ну, обожди, выродок цыганский, приди только домой!.. Теега!..

Аграфена Матвеевна подманила беспризорных гусей, брошенных на выпасе внуком Пашкой, и погнала прутом домой. Там бабку встретили весело:

— Цоб-цобээ! Цоб-цобээ!

С завалинки заливался пьяненький КалЁня — Калинин Лёнька — муж Матвеевны и Пашкин дед.

Гусиный вожак на «цоб-цобэ» страшно взволновался, заспешил, даже подпрыгнул — лететь к алюминиевой миске, где, знал он, ждала его тюря из хлеба и бражки. Но взмыть ожиревшему красавцу не вышло. Он безобразно загоготал, растопырил крылья и помчал к божественному харчу пешком. Семь гусынь переглянулись, хором гакнули: «гааа!», и непонятно было, что выражалось этим «гааа!»: осуждение алкоголика-повелителя или восхищение его молодечеством.

Аграфена же Матвеевна высказалась ясно:

— Успееел, нализааался! Алкаш!

«Тяф! Тяф! Ррртяф!!», — заподхалимничала Шельма.

— Цыть, шалашовка! — дед пристукнул на сучонку бадажком.

Собачка шмыгнула в конуру и принялась бранить преступного Калёню оттуда.

— Кода ж ты захлебнёсси ею, змей! И ведь отыскал же! Не лень было под куфайками в сарае рыть. На минуту вышла! (бабки не было час).

— Груушенька... Кружечку в честь праздничка. День торговли сёдни.

— Ты-то каким боком к торговле прилип, всю жись скотником.

— А сельпо в шестьдесят первом?

По молодости Калёня подломил деревенский лабаз, махнул оттуда сорок целковых новыми, пятилитровую жестянку сгущенки и десять бутылок водки. За то и отсидел два года.

— Ворюга!

— А сгущенку трескала.

— Да знала б, на голову тебе вылила. Всю банку. Оой, мамынька ты моя рОдная! Да на чёрта ж я пошла за тебя, за урку! Ссильничал, злыдень, а я, дура, забоялась заявить!

Матвеевна приврала. В лагере Лёнька пробыл «мужиком», уркой не стал, и сдалась Груша ему — медовому — без бою, в первую же вольную ночь.

— Ждала?

— Ждала, — (приникла). — От тебя тюрьмой пахнет.

И только камыш прибрежный видел, как поладили влюбленные, и всё следующее утро нашептывал о том речке.

 

Когда это было? И с ними ли?.. Нет, те двое — не они. Те — молодые, красивые... Ээхх!.. Груша еще — туда-сюда: охает, жалуется на «печёнки», на ноги, а то и помирать собирется, но шаперится помаленьку, ведёт дом. А вот дед сдал. Позапрошлой зимою разбил ему левую сторону паралич. Год не пил, не курил — выкарабкивался. Говорить и ходить чуть не наново учился. Ковыляет теперь с бадажком, на правой руке варежка, на ноге пим даже в жару. Такой вот урка. Но духом не сник. «Приму» поменял на «Новость» (фильтр откусывает), приворовывает бражку, и всё шутит, и всё «травит», успевай только уши развешивать. И лишь ему ведома цена той беспечали.

— На что бражка поставлена, вражИна?! Федя вот-вот ослобонится, чем гостей принимать? С чего гнать, когда ты всё вылакал?

 

Федя — Пашкин отец. Матери у Пашки нет, она померла в лагерной больничке от скоротечной чахотки. На двоих Феде и Заринке отвешали пятилетку. Ему — три года, остальные — ей — цыганке, подбившей мужа фарцевать в городе шмотками. СпалИсь они годом позже, выкрутились бы, сжалился бы суд над малолетним дитём, а вот попали же аккурат под Андроповские молотки и отхватили по полной.

— Да чего я там вылакал-то, смех один (на круг «смех» тянул четверть фляги), водки прикупим.

— На вши? Федя просит в письме тапочки выслать. Надо слать, и так не бАлуем. «Выслать тапочки» означало подогреть сидельца денежкой. Под каблук дерматиновых шлёпанцев клался мудрёно сложенный червончик, каблук приклеивался и — «привет из N-ска!»

— Копейки за душой нет! (снова слукавила Матвеева; за божничкой — в тряпочке — сто двадцать целковых рублями скоплено). Птицу придется резать.

Гусь поднял голову от миски. Толи спьяну не поглянулось ему старушечье нытьё, толи взбесило намерение хозяйки пустить под нож гарем, а возьми он, да и цапни бабку сквозь рейтузы за изболевшуюся икру. Да были б рейтузы, а то — видимость одна, исстиранная худая.

— Ой! Оой!

Гусь укусил вдругорядь, шибче.

— Маттушки! Сбеленилси, съест!

«Шшшш!!!» — нетвердая поступь, бойцовски выгнутая шея.

Матвеевна, отбиваясь прутом, отступала к завалинке, где давился смехом Калёня.

— Я те поскалюсь! — озлилась старуха. И, не целясь, хлестанула куда попало. Удар вышел есаульский — с оттяжкой — такой, что на Калёниной шее сейчас же напух рубец.

Гусь свалился замертво, будто ожгли его, а не деда, Матвеевна обмерла, прут выпал из рук, а Калёня, по-черепашьи втянув голову в ворот Фединого дембельского ПШ, удивленно и больно силился понять, что с ним стряслось.

— Лёня! Лёнечка! Да что ж это я... Оссподи!.. — и уже на коленях, ноги мужнины обняв: — Иииии! Прости, за-ради Христа! Прости, миленький! Лёёнечкаа!..

Всё было в этом растяжном «Лёёнечкаа!..» Всё вместилось туда. Вся их корявенькая жизнь, которую проволокли они трудно и честно бок о бок; жизнь, прожитая просто, без злобы, без вреда, серо, в нуждишке, с несходящими мозолями, тельным нытьём, с давно поселившемся страхом (двое старших сынов прибрались по болезни в проклятом городе один за другим), и за это, и за то, и за когда-либо просыпанную ругань, за дьявольский гнев, толкнувший её нынче под руку, за всё, за всё вымаливала Аграфена прощения.

— Висит груша, нельзя скушать.

— А?.. — глаза — мокрые, отмякшие, родные — на Калёню.

— Загадку тебе загадал. Висит Груша, нельзя скушать.

— Дык... лампочка.

— Не. Это тётя Груша повесилась. Не ты, другая... в Африке. А вот еще: в глазах тоска, под бородой доска, крючок на дверИ, попробуй заори.

— ???

— Калёня твой в сортире в очко провалился.

— Эхх... Калёня ты Калёня... Может, бражечки тебе?

— Поднеси, милая. А я тебе песенку спою.

Бабка поднялась, обошла гуся, дрыхнувшего на боку как собака, перешагнула прут, которым хотела построжиться над цыганским выродком Пашкой и уткой поплелась в избу.

 

...Скоро, минуя поросший лопухами и куриной слепотою двор, сквозь кособокий плетень, по вершинам древних черёмух — навстречу речке — притихшей, изготовившейся обласкать близкий уже закат, потекла старинная лагерная песнь:

 

«Искры в камине горят как рубины

И улетают дымком голубым.

Из молодого, красивого, сильного

Стал я угрюмым, больным и седым...»

 

2

 

Шестилетний Пашка слышал бабкины вопли, но из метровой конопли высунуться не мог. В ароматных куширях заканчивался медосмотр Пахомовой Маньки и отправляться под прут, когда сейчас вот начнется самое-самое Пашка не собирался.

Игру в «больницу» затеял Боборыкин Витька, Манькин сосед-первоклашка. Он пришел с Манькой, с кошкой, завернутой в тряпку и резиновой грушею.

— Дрищет, зараза, — объявил Боборыкин. — Половик в дому обосрала.

— Манька?

— Дымка. Я сёдни плотвы в мордушку наловил, а она нажралась. Нужно клизму ставить. С марганцовкой. Поможешь?

— И еще в калошу евоному тяте наблювала, — ввернула Маруся. — Он пока не знает. Что буудеет..., — пятилетка по-старушечьи приложила к замурзанной щечке ладошку.

Пашка шибко боялся Боборыкина-отца. Ветеринар был могуч, мохнат, звероват, казался строже бабки, строже ихней собачищи Греты и, стало быть, Дымку ожидала жуткая выволочка или даже смерть, коль не прекратит она гадить в половики и калоши. И Пашка подрядился пособить полезному делу.

— Держите ее задом ко мне. Хвост подымите, — распоряжался Витька. — Быстро управимся, я трубку салом натёр.

Дымка, которая до того лишь смирно мявкала, едва попала в чужие руки начала орать и пятиться из тряпки и сама налезла на наконечник. Боборыкин трошки наддал, сдавил грушу, кошка взвыла, вырвалась, свалилась в траву, и по-жеребячьи взбрыкивая задницей, где увязла груша, ускакала прочь.

— Прибьет тятя за клизму, — пообещала Манька, — не отыщешь теперь.

Витька длинно сплюнул.

— Не... — мотнул головой. — Глубоко вошло. Не должно до дому выпасть. Счас приду.

Скоро он вернулся.

— Нашлась? — спросил Пашка.

— Во дворе валялась. Ее Грета в клочья порвала.

— Дымку?!

— Клизму. Вся морда в марганцовке. А кошка пропала. Нет ее нигде. Хочешь в больницу поиграть?

— Как это?

— Ты и Манька заболеете, а я стану лечить. Я умею, у меня папка коровий врач.

— И уколы будешь ставить? — выпучила глазенки малышка.

— НебОльные. После них пропишу гематоген.

Педиатром Витька был прирожденным.

Лазарет устроили в зарослях конопли. Доктор выудил из кармана очковую оправу без стекол, надел, потом велел басом:

— Раздевайтесь, стелитесь и укладывайтесь.

— А трусы снимать? — поинтересовалась Маруся.

У Витьки почему-то сделалось холодно в брюхе.

— Потом. Ложитесь.

— Обманет, поди, с гематогеном, леший, — нашептывала девчушка, стягивая платьице.

— Тэк-с, тэк-с, тэк-с, — присел над голенькими тельцами врач. — На что жалуетесь?

У Пашки жалоб не было. Но, опять же, гематоген... Даром его не выдадут.

— Инсульт болит, — вспомнил он хорошее слово. — Ноет, гадство, мочи нету. Особенно ночами. Тройным одеколоном только и спасаюсь.

Витька с уважением глянул на приятеля.

— Пьёшь?

— Да. То есть, нет... Натираюсь.

— Нужно принимать внутрь, разводить сто к одному с фракцией, и — по стакану после еды. А сейчас — укол.

— В жопу? — забоялся больной.

— Куда ж еще, — доктор вытащил из-за пояса — точно кинжал — здоровенный шприц. Шприц поблескивал стеклом и никелем так нехорошо, что у Пашки со страху съежилась мошонка.

— Ай! — пискнула Манька, — зарежет, идол! — и встрепенулась удрать.

— Лежи не боись! Я же понарошку, иглы-то нет.

Действительно, адская машина была без жала.

 

Покуда Пашка, получив укол, притворно стонал (ему понравился фарс), Боборыкин допытывался у пациентки:

— Где ещё болит?

Та молчала, хлопала на лекаря пшеничными ресничками. Две болячки — «зубы» и «вавки на коленках» — были заявлены, других она не нажила.

— Тут больно? — Витька ткнул пальцем ей в пуп.

— Ой!

— Радикулит. Снимай трусы.

Хворая радикулитом проворно заелозила змейкой, стягивая трусики...

 

«Паашкя! Паашкя, ирод!»

«Гуси!!» — ожгло Пашку. Он привскочил, но, глянув на Маньку, забыл и гусей, и неминуемую взбучку, и как его зовут, и... про всё, про всё на свете забыл он, даже про гематоген. Такого Пашка еще не видел! Его сердечко воробышком порхнуло в горло, перебило дыхание, потом свалилось в живот, и из носу вышла здоровенная сопля.

 

Врач Боборыкин был таков же: распахнутый рот, сопля и взгляд, примагниченный сквозь дырявую оправу к величайшему на свете чуду.

 

А Машенька лежала, доверчиво и спокойно позволяя дивиться на маленькое свое девчачество, и где-то в кошмарной глуби ее существа проклюнулся росток той космической силищи, которая призвана непременно созреть и властвовать над всем и вся на Земле и ныне, и присно, и во веки веков.

 

© Игорь Бекетов

Об авторе. ПритчаРасплата — Закат на рассвете — Ночевала тучка золотаяУ попа была собакаТатаЧерный котСтальная шинель

Альманах 1-10. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://taxi-nevskieberega.ru/ мы знаем как лучше заказать такси в питере.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com