ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгений БАТУРИН


НА БИЧЕВСКОЙ ТРОПЕ

Рассказ из цикла «Жекины истории».

ЧАСТЬ 1

Гомарджоба, дорогие! Это снова я, Жека. Нет, в Грузии я никогда не был. Почему гомарджоба? Да так. Это я просто дурачусь. Есть у меня один знакомый грузин, Резо его зовут.

Я раненый и валяюсь дома один. Один потому, что папа всю последнюю неделю занят неотложными делами. К нам в УАМР прислали журналиста из «Известий», а может из «Правды». Да не простого, а заместителя главного редактора — из самой Москвы прикатил. Сначала во Владивосток, а потом к нам. Пишет статью, про океанический рыбный лов. Что у них там, в Москве, простых журналюг не хватает? А, может, проветриться решил.

Папу назначили «ответственным» по заместителю главного редактора. Помогает ему врубиться в ситуацию с океаническим ловом. А как в нее врубишься на берегу? Это в море на полгода идти надо, чтобы в тему хорошо попасть.

Врубаться начали с бани. В тему попали. Потом ресторан. Потом инспектировали пароходы. С людьми беседовали. В море журналист попал. На целые сутки — на ходовые испытания. Это когда после ремонта судно выходит в море и команда проводит испытания судовой машины в условиях приближенных к штормовым. Потом всякие штурманские дела — ищут и уничтожают магнитную девиацию, спирт в гироскопическом и магнитных компАсах меняют. На воду...

Шутка! Спирт на воду меняют в шлюпочных компАсах. Перед ходовыми испытаниями в них меняют старую воду на новый спирт, чтобы проверку пройти, как положено. А после ходовых испытаний, спирт из компасов сливают и заменяют новой водой. Все равно ими никогда не пользуются. Не компАсами, а шлюпками спасательными. Когда все в порядке, оно и ни к чему вроде. А когда что-то происходит неожиданно, ими воспользоваться не успевают, как на «Бакситогорске». Откуда я знаю? А это секрет! Не мой секрет, конечно. Меня тоже иногда на ходовые испытания берут.

Еще перед ходовыми испытаниями делают всякие мелочи. Меняют старые, истертые швартовы на новые, латают тралы, скоблят, драят, красят, заставляют салаг точить напильником лапы якорей, осаживать кувалдой в палубу кнехты и выкидывать всякие прочие фортели для смеха. Салаги — это молодые матросы, которые моря ещё не хлебнули и не могут отличить клотик от ботика, гальюн от камбуза и бом брамсели от бушприта. Про фортели меня Витя просвещает, мамин брат. Вы, что, не знаете, чем бом брамсели отличаются от бушприта? И правильно, на фиг вам это надо.

Ладно, щучу я так. Не смешно? Ну, извиняюсь. Что же, что на пароходах не бывает бушпритов и бом брамселей? Книжки-то я читаю! Вот сейчас, как раз, — Рафаэля Сабатини, «Одиссея капитана Блада». Не читали? А «Наследника из Калькутты»? Так, может, вы и Хаггарда не читали, и Буссенара, и Жаколио? Ну, вы, блин даёте! А что вы тогда здесь делаете? Ё-мое! И чего я тут для вас распинаюсь! Вы же совсем сухопутные!

Ладно, поясняю, чтобы и сугубо сухопутным людям было понятно. Камбуз — это кухня по-моряцкому. Швартовы — веревки, которыми пароход к причалу привязывают. Трал — снасть рыболовная. Авоську знаете, с какой на базар ходят? Так вот трал такая же авоська, преогромная только. Кнехты — стальные тумбы на палубе, на которые накидывают и закрепляют швартовы. Клотик — топ или верхушка мачты, самый кончик. Гальюн — туалет. Девиация — ... Да что это я? Книжки читайте. А, если кому очень интересно — поступайте в нашу мореходку, там всё объяснят. Опять вот отвлёкся!

Видимо девиацию не сразу уничтожили, потому, что до статьи пока не дошло. Спирт журналисты не пьют. Они им очки протирают. Журналисты на коньяке специализируются. Даром, что ли «московские»? Да и какая там статья, при такой насыщенной программе. Два дня назад, перед отлетом журналиста, устроили в ресторане прощальный ужин. Маленький сабантуй, с коньяком, на посошок. Потом поехали в аэропорт на двадцать первой «Волжанке», которая силуэтом слегка акулу напоминает. По дороге в аэропорт, на железнодорожном переезде, прямо на рельсах, машина заглохла. Чем они там закусывали?

Машиниста паровоза нашорохали по полной программе! Перепугаешься тут! Сам чёрт не разберет кто, там, в черной «Волге». А ну как, «обком КПСС» переехал? Хорошо, что поезд не сильно быстро разогнался. А то бы костей не собрали. Двести метров ехали по шпалам, крышей вниз. Перед паровозом. А может перед тепловозом. Не суть. Как у наших моряков все суда — пароходы, так у меня все поезда — паровозы. Недаром у меня все предки по маминой линии потомственные железнодорожники.

Ну, может, не совсем все. Бабуля говорит, что её дедушка по маминой линии был купцом. В Новосибирске. И передвигался по городу в коляске, с лохматой шубой на плечах, и тростью в руках. А трость с огромным медным набалдашником. Я что-то даже не помню, как его звали. Тёмной ночью, тормознули его лихие разбойники с кистенями и хотели снять эту самую шубу. Замахнулись кистенями:

— «Скидывай шубу, купчина! Мы те щас мошну-то вытрясем, в момент, да из шубы-то соболиной выпростаем! А противиться будешь, так и душу-то напрочь вышибем!».

Делать нечего. Скинул дед её перед собой на землю. Кинулись разбойнички за шубой. Как он хрястнет, набалдашником по балде, одного, да другого, да третьего, да...

Ну, не важно! Это я так, к слову.

Кости потом собрали, только переломанные. Да, не разбойничьи, журналистские! Заместитель главного редактора поломался весь. Высокому папиному начальству тоже по полной программе обломилось, в смысле, сломалось что-то. Руки-ноги пополам. Папе насчитали шесть сломанных ребер. Или девять? Не помню. Зато все живы! Водитель совсем, как огурчик — ни одной царапины. С правильной стороны к поезду подъехал — начальством к паровозу. Уже три дня они в больнице всей теплой компанией — валяются загипсованные в одной палате. Руки-ноги растопырены, на растяжках. Папа говорит, что ему «валяться не меньше месяца, а остальным и тем паче — весь квАртал». Или квартАл? Надо будет у Зои Романовны спросить. Это училка классная. Неважно! Короче, будет время статью написать.

Маму за день до столкновения с паровозом, по «скорой», положили в больницу. Причину мне не сказали. Вернее сказали, но причина такая странная — «не твоего ума дело» называется. Это папа мне так пояснил. Небось, по-женски что-нибудь, раз «не моего ума дело». Не меньше, чем на неделю. Это я так думаю. В общем — одно к другому. Куча-мала! Все семейство на «больничной койке». Они, папа с мамой, что-то последнее время не ладят. При мне не разбираются, само собой, отправляют в другую комнату, или спать укладывают. Но я то не глухой, блин, слышу нормально и все понимаю!

У нас на площадке, в квартире напротив живет капитан Кабашников. Он как возвращается из рейса, там такой сабантуй закатывают — дым коромыслом. А проходит неделя и начинается. Кто, там, от кого и куда гуляет, непонятно. Но через неделю — шум-гам-трам-тара-рам. Только чемоданы громыхают. Это тётя Галя выставляет на лестничную площадку чемоданы капитана, выводит самого капитана под шафэ и, для пущего форсу, запускает его баулы пинком вниз по лестнице. Чемоданы тарахтят на весь подъезд! Следом летит фуражка, китель с золотыми капитанскими нашивками и всякая другая морская униформа. Вакханалия! Всё сопровождается возгласами типа: мать-перемать, иди со всем своим драным имуществом, к своим тёртым сучкам и прочим драным кошёлкам. Кобель драный, навязался мне на голову. Трам-тарам-та-ра-ра-ра-рам! Грохот стоит, такой, что мама не горюй! И так после каждого рейса. Потом мирятся. Походит капитан неделю с фингалом под глазом, попросит прощения и глядишь, тащит свои чемоданы назад. Попробовал бы кто другой капитану фингал поставить, только клочки полетели бы от обидчика. А от тёти Гали терпит. Тётя Галя она такая, у неё не забалуешь! Горячая! Но отходчивая! Как море — поштормит-поштормит, да и успокоится. Потому, верно, капитан её и любит.

Раненый я потому, что позавчера после занятий в школьном хоре, задрался до Ленки Пыхановой. Все так глупо произошло. Не просто так задрался. Ленка мне очень нравится. Люблю я Наташку, конечно, но к Ленке тоже неравнодушен. И задрался — то, чтобы иметь повод пообщаться. Сначала я дернул Ленку за бант, потом Ленка дала мне подзатыльник. И пошло-поехало.

В разгар общения Ленка схватила портфель Андрюшки Гридина и треснула меня им по башке. И все бы ничего, не в первой. Но! На уроке труда Андрюха, в тихую, притырил в мастерских молоток. Притырил и спрятал в свой портфельчик. А, может, это был и не Андрюшкин портфель? Точно не знаю. Но молоток в портфеле был. Точно! Вот этот самый молоток в портфельчике и пришёлся в пылу общения мне по затылку. Спасибо Андрюха! За скромность! Мог притырить и кувалду. Тогда бы мне стопроцентная хана была.

Сдается, Ленка ко мне тоже неравнодушна. Приложилась портфельчиком по макушке со всей душой — сколько было сил. Или мне показалось? Расспросить я не успел — потерял сознание. Очнулся — весь в крови. Пощупал. Череп вроде целый. Впуклостей нет, одни выпуклости. Без дырок, значит. Без проломов. На макушке шишака больше головы! Ленка вся в слезах и в пунцовых пятнах — с перепугу. Не мудрено. Чудом не убила. Еще чуть больше страсти — и все! Копец! Точно я ей нравлюсь! Классно отоварила! Мозги у меня теперь слегка набекрень. Врачиха со «скорой» говорит — до свадьбы заживет. А я и не спешу, до свадьбы то мне — о-го-го!

В больницу меня не взяли, швы наложили и забинтовали. Прямо шлем из бинтов навертели. Похоже, мозги не сильно сотряслись. Толстые у меня на затылке кости, если даже под молотком не проломились. Вот я и говорю — слегка! Не совсем чтобы очень, но чувствительно. Голова перемотана, как у Щорса. Как в той песне:

 

«Кто под красным знаменем, раненый идет?

Голова повязана, кровь на рукаве», —

 

это я под красным знаменем, раненый идет, это про меня. Точно! Если где увидите такого, не сомневайтесь — это я.

Одно обидно, по улице особо не погоняешь. Минус, и большой. С другой стороны — в школе разбор полетов проведут без моего участия. Присутствовать—то я не смогу, по причине состояния «полного не стояния» — постельный режим. Плюс, и не малый. И Ленка чувствует себя виноватой — от нее пострадал. Это просто класс! Еще плюс. Два к одному — в мою пользу.

У меня госпиталь прямо на дому. Сам себе больной, сам себе врач. Никто из родственников не знает, что я раненый. Родственников у меня в Находке — всего ничего, мамин брат Витя, его жена Аля, да сын их пятилетний, Олежка Я уж не стал информировать. А то себе дороже обойдется. Так, глядишь, и прокатит, пока все по больницам. Витя узнает, ох и нагорит мне. По первое число! Мы с ним корефаны, обидится, что я не сообщил. Лежу себе против телика, лечусь бутербродами с колбасой. Телик, это телевизор, чтобы вам понятно было. Меня после ранения «на жор пробило». Жую целый день, все подряд. Для восстановления раненых мозгов строительный материал, видимо, требуется. Вот и восполняю отсутствие мозгов колбасой. Холодильник уже почти дочиста вымел.

Беспокоиться, правда, пока особенно не о чем. Денег у меня вагон и маленькая тележка — папа из портмонета выделил, когда Витя меня к нему в больницу на свидание возил. Хватит и на продукты и на развлечения. Денек поваляюсь под телик и бутерброды, а завтра на улицу. Сгоняю в сопки или на море, пока в школу можно не ходить. Сентябрь на дворе. Тепло, даже купаться можно. Лафа! Гулять, так гулять! На полную катушку!

Лежу на кровати. Я хоть и оптимист, но голова-то болит. Между ушами постукивает палочками, вселившийся туда пионерский барабанщик. Медленно, будто нехотя, он выбивает барабанную дробь: «Бам-бам, ба-ба-бам, ба-ба-ба-ба, ба-бам!!!». Потом ритм убыстряется, я беру свою голову в ладони, и становится легче — барабанщик возвращает ритм в спокойное русло и он вновь, медленно пульсируя, течет по моим раненым мозгам. Блин! Как на пионерском сборе. Я — под красным знаменем. Барабанщик, намертво засевший в голове. Не хватает только горниста с надутыми щеками, для полного комплекта. Барабанная дробь в голове постепенно перетекает в бойкую мелодию:

 

«...Я теперь вспоминаю как прежде,

пионерии первый отряд,

снова вижу рабочую Пресню

И знакомые лица ребят...»,

 

Потом, в башке что-то щелкает и вступает новый мотив:

 

«...И Ленин всегда молодой

и юный Октябрь впереди...!»

 

Пионерский галстук висит на спинке кровати, в ногах. На алом шелковом треугольнике видны бурые пятна. Кровь. Моя кровь, конечно, чья же ещё? Из глубин травмированного затылка вылезают, красные, как дождевые червяки, строки:

 

«...Как повяжешь галстук, береги его,

он ведь с нашим знаменем цвета одного.

А под этим знаменем в бой идут бойцы

За победу борются братья и отцы!»

 

Как мы с Ленкой! Вот и я оросил свой пионерский галстук красной кровью. Надо будет попросить маму купить новый. А этот на память оставлю, с кровью.

В голове звенит Ленкин голос:

 

Пионеры! К борьбе за дело Коммунистической партии, будьте готовы!

Всегда готовы!

 

Ленка у нас председатель совета отряда пионеров. Буду внукам рассказывать, как я проливал кровь в борьбе за дело Коммунистической партии.

От Ленки мне досталось больше, чем я предполагал. В черепной коробке кавардак! Перед тем, как Ленка драбалызнула меня по кумполу молотком, замаскированным под портфель, я был на продлёнке и на занятиях пионерского хора. Готовились к городскому смотру художественной самодеятельности. Видимо от удара у меня в извилинах заклинило весь пионерский хоровой репертуар, вместе с патриотическими речёвками промеж песен. Голос и слух у меня — абсолютные. В смысле, абсолютно отсутствуют. Но всё равно меня гоняют на занятия хора. Для массовости. Ставят в задний ряд. Вот уж я отвожу там душу — пою, как бог на душу положит. Все равно меня за хором не слышно. Ленка Пыханова поет первым голосом, Наташка вторым, а я самым последним, сто двадцать шестым, и то из заднего ряда. Тьфу! Лезет всячина, всякая в голову.

 

Со слухом у меня вышла такая история. Во втором классе повела меня мама в музыкальную школу на прослушивание. Очень уж маме хотелось, чтобы я стал музыкантом, или, по меньшей мере, научился играть на каком-нибудь музыкальном инструменте для себя. Ну и для неё, конечно. Когда-то в гарнизонные времена папа уже приобретал мне аккордеон. И надо сказать аккордеон был классный.
Во-первых, он был небольшой, почти игрушечный. Почти, да не так, на самом деле он был самый всамделишный, только небольшого размера. Во-вторых, прибыл он из Германии, из самого Берлина, в качестве трофея. Достался нашей доблестной Красной Армии при штурме Берлинской филармонии. Я так думаю, а может папа, что-то говорил, я уже и не помню. Папе аккордеон достался за пару бутылок водки, поскольку валялся этот аккордеон у хозяина в кладовке аж с 1945 года. Хозяин трофей взять-то взял, а на кой и сам не знает, в семействе этой гармоникой никто не владеет. Первое время поставили на видное место. Красивый, глаз не отвести — весь в перламутре, надписи готическим шрифтом, кнопочки из слоновой кости. Не аккордеон — экспонат музейный! А потом пыль надоело вытирать, они его в кладовку и оттаранили. Учеба на аккордеоне у меня не покатила — папа с мамой хотели, чтобы я научился на нем играть, а мне — нож острый. Не знаю, куда его дели, скорее всего, разменяли в обратную сторону. Исчез аккордеон как-то незаметно — был, и не стало.

Понятно, что перед тем, как идти прослушиваться в музыкальную школу, родители приняли волевое решение — купили пианино. Почему пианино я не знаю, потому, как мнения моего никто не спрашивал. Ну, а мне-то что? Купили и купили. Вот, говорят, Жека, будешь теперь фортепиано осваивать. Фортепиано, так фортепиано — я парень покладистый, мне хоть что купи, я на всё согласный. Осваивать, так осваивать. Пианино приобрели красивое — черного цвета, покрыто лаком. Блеск! «Приморье» называется. Ну, это понятно — в Приморье живем, всё называем «Приморье».

Повели в музыкальную школу, преподаватель усадил меня за рояль и давай по нему косточками пальцев стучать. Постучит-постучит, и говорит:

«Ну-ка Жека, повтори».

Я повторяю, стучу от души, сколько сил есть. Преподаватель снова — тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук, тук-ту-тук:

«Жека, повтори».

Я стараюсь, кулаком: тук-тук-тук-ту-тук-ту-тук. Стукали, стукали, потом музыкант вздохнул тяжело так и говорит маме:

«С прискорбием могу констатировать — слух у вашего ребёнка абсолютно отсутствует, он не сможет играть даже на барабане».

И пошли мы, несолоно хлебавши. Во, проблема! Пианино-то куплено уже! Преподаватель сочувственно нас проводил, посоветовал не расстраиваться, живут же люди и без ног, без рук, слепые, и без мозгов, а отсутствие музыкального слуха не повод для расстройства.

Он просто не знает мою маму. Сказано осваивать фортепиано, значит, будем осваивать. И нашла мне мама другого преподавателя музыки — корейца лет сорока, а может и семидесяти. Я по их лицам что-то не могу понять, сколько им лет, двадцать или сто двадцать. Звали корейца так замысловато, что я до сей поры не могу произнести.

Занимался он со мной три раза в неделю. Поскольку учился я в первую смену, преподаватель появлялся после обеденного перерыва, часа в три. Я думаю, что в день, когда у него были занятия со мной, кореец специально не обедал. Да нет, все просто. Дома кроме меня никого, мама на работе, папа на работе, бабуля в Сибири. Усаживает он меня за пианино, показывает, как играть гаммы, переставлял мои пальцы, как положено, потом отдаёт команду:

«Ну, Жека, давай, а я послушаю, что тут у тебя получается», и уходит на кухню. До-ре-ми-фа-соль-ля-си-си-ля-соль-ми... нет — фа-ми-ре-до! Я наяриваю эти самые гаммы, прыгаю большими пальцами за мизинцы, а сам слушаю. Это у меня музыкального слуха абсолютно нет, а с обычным слухом всё очень даже в порядке. Жарю гаммы и слушаю, жарю и слушаю. И слышу, все слышу: хлоп — открывается холодильник, хрум — трещит переламываемая «краковская» колбаса, стук чашки, бряканье столового ножа, бульканье чайника. Всё так спокойно, обстоятельно. Чва-чва-чва. Обедает. А мне что, жаль колбасы что ли? На здоровье, лишь бы голову не забивал своей музыкой. До-ре-ми-фа-соль-ля ... Гаммы мы мучаем уже две недели. После обеда маэстро, ковыряя пальцем в зубах, заходит из кухни ко мне:

— «Ну, что ж, терпимо, терпимо. К следующему уроку разучиваем пьесу «Жили у бабуси два весёлых гуся».

Какая там пьеса, при таком дефиците времени как у меня? Если я буду разучивать «Жили у бабуси, два весёлых гуся», то кто за меня будет гонять в футбол во дворе, шнырять по окрестным сопкам и бухтам, ловить крабов, нырять за мидиями, забрасывать камнями гадюк и рвать морскую капусту для Сашки Маркелова? Сашка Маркелов мой друг, крещёный кореец. Его мама просит, чтобы мы, когда купаемся, рвали морскую капусту — ламинарию, на салат. Понятно, что музыкальные дела застряли и дальше двигались со скрипом. Тем не менее, мы три раза в неделю встречались с маэстро. Каждый раз он плотно обедал и в очередной раз показывал, как пальчиками перебирать на клавишах «Бабусю, с гусями». Длилось это два месяца, пока из Сибири не появилась бабуля. Посмотрела она на наши занятия раз, да два. После второго пошла, проводить корейца к выходу, ну и поговорила с ним у дверей по-мужски. Нет, бить его она не стала, но больше маэстро в нашем доме не появлялся. Маме бабуля сказала:

— «Мало того, что ему за каждое занятие по пяти рублей плати, так он еще всю колбасу в доме сожрал. Они с Жекой «Жили у бабуси, два весёлых гуся» два месяца никак не выучатся играть, а ну как за Бетховена возьмутся? Колбасы не напасешься!».

«Жили у бабуси...» я таки добил — доучил. Самостоятельно, правда, по бабулиному совету. Из принципа.

На продлёнку я хожу за компанию с Витьком Драгуца. Двоек у меня нет, и троек тоже, но поскольку дома никого нет и чего мне там делать. Остаюсь делать уроки в группе продлённых занятий. Это дополнительные занятия после уроков, для ребят у которых проблемы с учёбой. Все-таки здесь повеселей, чем дома. Честно говоря, бестолковое занятие. Как тут можно что-то выучить? Одно бесконечное балдение. Все теребят друг друга, подкладывают кнопки на парты, макают в «непроливашки» кончики девчоночьих косичек. «Непроливашки» — это чернильницы такие. Предполагается, что чернила из них не проливаются. Это только предполагается, на самом деле их надо «проливашками» называть. Я уроки делаю быстро, ухожу в конец класса и делаю. А математику в двух экземплярах — один в тетради, другой на листочке — для переписывания. Чтобы тетрадь не мусолили. А вот если к литературе стихи учить, то вилы — стихи здесь выучить не возможно.

Витька Драгуца живет недалеко от нас, мы с ним периодически делаем уроки вместе на продлёнке, а иногда у него, или у меня дома. Витёк живет с мамой и сестрёнкой лет пяти—шести. Папы у Витька нет, а мама работает уборщицей к какой-то конторе. Получает она сорок или пятьдесят рублей. Витёк учится плохо не оттого, что тупой. Просто у них в семье проблемы с питанием и проблемы эти оборачиваются плохой учёбой. Это моя мама так объясняет. Витька клёвый чувак, на него всегда можно положиться. Мы с ним на пару избороздили все окрестные сопки и бухты в радиусе пушечного выстрела. Ладно вам! Ну, приврал малость. Морские пушки они километров на тридцать стреляют.

....................................................................

Окончание

Купить котел недорого в смоленске котлы.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com