ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Гурген БАРЕНЦ


САТИК
Окончание. Начало здесь

 

...................................................

 

— Ты не обижайся на ребят, Сатик. Они не злые. Они так шутят. Если откровенно, то мне не нравятся их шутки, но лучше всего не обращать внимания. Если будешь обижаться из-за каждой глупости, тебе же хуже будет, — сказал я на следующий день, когда Сатик пришла и уселась на своем обычном месте.

Мне вовсе не хотелось начинать разговор, просто я счел нужным сказать ей это.

— А я и не обижаюсь. Делать мне больше нечего. На дураков нельзя обижаться. Собака лает — ветер дует. Пусть говорят, что хотят. Вот только почему этот Татик назвал меня Лилипутией?

— А кто тебе сказал, что «лилипут» — это оскорбительное слово? Ничего подобного. Лилипуты — такие же люди, как и все остальные. Есть даже цирк лилипутов. Я даже помню, там один долговязый сказал лилипуту: «Я выше тебя», а лилипут ему ответил: «Ты не выше меня, ты длиннее меня».

— А эти самые лилипуты — они что же, что-то вроде мутантов, да? Я тоже мутант?

— С чего ты взяла? Кто тебе сказал такую чушь? Ты — обычный человек, только маленького роста. Лилипуты тоже обычные люди, только тоже низкорослые — не более одного метра.

— Мой рост — сто тридцать пять сантиметров, — тут же самодовольно вставила Сатик. Ей было приятно, что на свете есть люди, у которых рост даже меньше, чем у нее.

— У них гипофиз — это такая железа — не вырабатывает гормон роста. Во всем остальном они ничем не отличаются от нормальных людей. Только у лилипутов, насколько мне известно, не может быть детей.

— У меня тоже не может быть детей?

— Эх, Сатик, Сатик... Ну что я могу тебе сказать — я же не Господь Бог.

 

Я знал, почему наши «мушкетеры» так жестоки в отношении несчастной Сатик, почему постоянно издевались и глумились над нею. Они видели в ней свое отражение. И ненавидели это отражение. Между ними было типологическое сходство. И они ненавидели это сходство.

Сатик была несчастлива. Они также были несчастливы.

Сатик была неудачницей. Они также были неудачниками, наглядными образчиками «лузеров».

Сатик была физической калекой. Они были нравственными калеками.

Знак «минус» отталкивался от другого знака «минус».

Во все времена, начиная с библейских, античных времен, с эпохи Гомера и Гесиода, нравственные калеки и уроды ненавидели физических калек и уродов какой-то особенно лютой, атавистической ненавистью, всячески старались доказать свое превосходство, доказать не столько другим, сколько самим себе. Нравственные калеки считают себя неизмеримо выше физических калек на том простом основании, что физические изъяны заметны, бросаются в глаза, а изъяны души можно благополучно скрывать всю жизнь. Есть даже такой анекдот: «Что бы ты предпочел — быть лысым или дураком? Конечно, дураком. Лысина сразу бросается в глаза».

Физически неполноценные люди закомплексованы. Нравственно неполноценные люди стараются унижать их, причинять им боль, издеваться и насмехаться над ними, чтобы заглушать свою собственную закомплексованность. Ларчик открывается просто.

 

— Эх, Сатик, жаль, что у тебя голова не квадратная, — сказал как-то Рубик с наигранным озабоченным вздохом. Это явно была «домашняя заготовка», своего рода предисловие, увертюра для последующего «выстрела».

— Для чего мне квадратная голова? У меня и так достаточно недостатков, — попробовала по-доброму отшутиться Сатик и сразу же невольно проглотила наживку.

— А для того, чтобы на нее можно было ставить кружку с холодным пивом. Ха-ха-ха-ха!

— И рост у нее в самый раз. Маленькая да удаленькая. Зато рот у нее достает как раз куда надо. Даже табуретки ставить не нужно, — подхватил эстафету Татевос, и его ржанье помчалось, поскакало в одной упряжке с гоготом Рубика.

— Целкаломидзе! — одобрительно кивнул Арман. Это следовало понимать так, что расхожий, гуляющий по городу анекдот был использован очень уместно и попал не в бровь, а в глаз. Одобрительная реакция вдохновился Татоса на новый «наезд».

— Ребята, послушайте, а ведь если Сатик как следует погладить утюгом, да еще ноги выпрямить, она вытянется, даже может стать баскетболисткой. А, Сатик, что ты на это скажешь? Хочешь, принесу завтра утюг, попробуем? — Татос очень рассчитывал «сорвать бурные аплодисменты», но никто даже не улыбнулся. От «остроумной шутки» за версту разило нафталином.

— Дурак ты, Татевос. А я на дураков не обижаюсь. Ты, наверное, думаешь, что ты выше меня? Нет, ты не выше меня, ты длиннее меня, — важно и многозначительно сказала Сатик и вышла из комнаты.

 

— Если кому-то жена не дает, пусть к Сатик придет, она возьмет в рот. Экспромт. Гы-гы-гы... — Татик посмотрел на нас, рассчитывая на поддержку. Ребята натянуто, но не очень неуверенно захихикали. Шутка получилась слишком уж топорно-сальной, топорно-похабной, топорно-пошлой. Получился явный перебор.

— Идиот! — тихо сказала Сатик, покраснела, повернулась и колченогой, валкой утиной походкой вышла из комнаты.

— О-го! Вот это — целкаломидзе, — сказал Арман, и это означало, что Сатик не осталась в долгу, здорово «срезала» Татевоса. — Ну, что, мастер орального секса, съел?

 

В воздухе висело тяжелое, какое-то наэлектризованное молчание.

— Она назвала тебя идиотом, но она не права, — сказал я с расстановкой. — Ты вовсе не идиот, ты — сволочь. Причем не простая, а большая сволочь.

— Да ладно тебе, это была всего лишь шутка, — попытался оправдать топорную выходку своего товарища Рубик. — Мы очень часто так шутим.

— Больше не шутите так при мне. Будьте так добры. Считайте, что у меня нет чувства юмора. Мне такие шутки не нравятся. Я их не понимаю. Нашли над кем издеваться, — сказал я и вышел.

 

Прошло какое-то время, и я стал замечать, что сотрудники института стали как-то странно перешептываться по углам. Я не придавал этому значния, хотя и такое перешептыванье и вообще вся обстановка секретности и таинственности были для меня внове и неприятны.

И вот как-то я сидел в рабочей комнате своего отдела, как вдруг вошла секретарша и таинственно и вместе с тем пытливо заглядывая мне в глаза сказала:

— А ты в курсе, что Сатик беременна?..

Я опешил.

— Да ты что! Да нет же! Да что ты такое несешь! Этого не может быть? Как это могло случиться?

— Да вот так и случилось.

— Какой кошмар! Какой ужас! — я никак не мог подобрать нужные слова. Первой моей реакцией было негодование. Я думал не о Сатик, а о том подонке, который от нечего делать плюнул в душу физическому калеке. «Это наверняка один из них. Но кто? Татик? Рубик? Арман? А может быть, все трое? С них ведь станется...».

— Нет, это просто невозможно. Кто мог пойти на это? Кто мог настолько опуститься?

— Скорее всего это один из этих лаборантов, — сказала Анушик. — Во всяком случае, все думают на них. Хотя тебя тоже подозревают...

Анушик внимательно, испытующе смотрела мне в глаза, исследовала, изучала их. Как я среагирую? Растеряюсь? Что и какими словами отвечу?

— Меня? Я тоже на подозрении? Это надо же! И чем же я заслужил это подозрение?

— Все говорят, что ты здесь человек новый, до тебя здесь ничего подобного не происходило. И потом, все знают, что ты к ней хорошо относился, даже слишком хорошо. Ты всегда защищал ее. Все считают, что она в тебя влюблена...

— Чушь собачья. Я к ней относился по-человечески, и она была просто благодарна мне за это.

— Я знаю. И я не верю, что ты можешь оказаться способным на это. Но ты должен знать, что тебя тоже подозревают. И что кто-то очень старается, чтобы тебя подозревали.

— И кто же это так старается?

— А ты сам догадайся. С одного раза.

Догадаться было нетрудно. Труднее было бы ошибиться.

— А почему никто не спрашивает об этом Сатик? Разве так трудно узнать обо всем от нее?

— Она весь день только и делает, что плачет. Приходит с утра, забивается в какой-нибудь угол и плачет. С ней невозможно разговаривать. Может, ты с ней поговоришь?

— О чем мне с ней говорить? Если она ничего не говорит другим, если она ничего не говорит тебе, то что она скажет мне? Я не собираюсь ни о чем с ней разговаривать.

 

Прошло еще несколько дней. Ребята исправно приходили в институт, но в мою комнату больше не заглядывали. Со мной они просто обменивались приветствиями при встрече и проходили мимо, закрывались в своих комнатах. Сатик все это время я не видел: она практически не выходила из своей вахтерской комнаты.

— Директор вызывает тебя, — сказала Анушик, приоткрыв дверь и просунув голову в образовавшийся проем.

Я очень хотел, чтобы меня наконец-то вызвал директор. Определенность лучше неопределенности, какой бы ни была эта неопределенность.

Директор был настроен на доверительный разговор.

— Знаешь, во время выборов в действительные члены академии я получил один «черный шар». Кто-то вычеркнул, забаллотировал меня. Но самым удивительным было то, что после оглашения результатов, все проголосовавшие академики подходили ко мне, поздравляли, говорили что-то приятное и клятвенно заверяли меня, что проголосовали «за». И я невольно стал задумываться, кто же все-таки бросил этот «черный шар» и почему он это сделал. Несколько дней, даже недель я никак не мог отделаться от терзающих меня сомнений, все время пытался вычислить, кто же все-таки это сделал. А потом решил, что так можно подозревать практически всех и каждого. Сомнение — очень неприятная штука. Нет ничего хуже, чем сомнение.

— Ну что я могу сказать, товарищ Арзуманян? Есть такой еврейский анекдот. Как-то кто-то звонит своему знакомому и говорит: «Послушай, Абрам, ты больше не приходи к нам домой. У нас пропало столовое серебро, и мы с женой подозреваем тебя». Проходит несколько дней, и этот кто-то снова звонит Абраму и говорит: «Извини, друг, мы были неправы. Серебро нашлось. Но ты все равно не приходи к нам домой. Серебро-то нашлось, но неприятный осадок остался».

Директор улыбнулся.

— Все именно так и обстоит. Я знаю, что ты в этой истории с Сатик совершенно ни при чем. Знаю, что ты на такое не способен. И все это знают. Но камень брошен, круги идут по воде. И от этих сомнений, от этого нехорошего осадка очень нелегко отмыться.

— А мне все равно, товарищ Арзуманян. Раньше было не все равно, а теперь я думаю о том, что расхлебывать эту кашу будет Сатик. Одна-одинешенька. И она этого не вынесет. А все остальное — сомнения, нехороший осадок — не имеет никакого значения. Во всяком случае, для меня.

— Мы оба отлично знаем, чьих рук это дело. Это наши «мушкетеры». Кстати, как по-твоему, почему Сатик не говорит, кто это сделал?

— Откуда мне знать? Наверно, чего-то боится. Или не хочет, чтобы кто-то из-за нее пострадал.

— Нет, дело не в этом. Дело в другом. Если бы речь шла об одном человеке, она бы сказала. Но там наверняка был не один человек. Они сделали это все вместе, подлые душонки. И ведь не докажешь. Кстати, они дружно на тебя капают. И этим своим рвением, своим стремлением все свалить с больной головы на здоровую выдают себя с головой. А ты-то, кстати, почему не обвиняешь их, не пытаешься объясниться с ними?

— Я, конечно, тоже уверен, что это они. Но одной уверенности мало. Если нужно будет поклясться на Библии или руку дать на отсечение, то я воздержусь. И потом — Бог им судья.

— Да, нехорошо получилось. Очень и очень некрасивая история. Наш институт может опозориться на весь город. Я вызывал к себе сотрудников института, тех, кто любит трепать языком, сплетничать по углам. Просил их не выносить сор из избы. Пусть это останется нашим внутренним делом, нашей бедой. К тебе это, конечно, не относится, но ты тоже будь осмотрителен, не проговорись где-нибудь.

В том, что директора во всей этой истории будет в первую очередь беспокоить дискредитация доброго имени нашего института, можно было не сомневаться. Уж очень осторожным, бесконфликтным, «футлярным» человеком был товарищ Арзуманян. Чеховский Беликов многому мог бы у него поучиться. Он с большой гордостью и удовлетворением рассказывал, как отозвался о нем не кто-нибудь, а сам прославленный и бессменный президент Национальной академии наук Виктор Амбарцумян, ученый с мировым именем и безоговорочным авторитетом в науке. Он сказал нашему директору: «Мне очень легко с вами работать. В вашем институте никогда не бывает конфликтных ситуаций, всяких там скандалов и чрезвычайных происшествий. Да и на вас не поступило до сих пор ни одной жалобы. Много бы я дал, чтобы все остальные руководители были бы похожи на вас и работали так же добросовестно».

— Я не собираюсь об этом кому-либо рассказывать. Пусть этот сор останется в нашей избе.

 

Прошла неделя, другая. Я узнал, что Сатик куда-то исчезла. Просто оставила ключи в дверях своей клетушки, никому ничего не сказала, ни с кем не попрощалась и ушла. Никто ее ухода не заметил. Даже отсутствие ее заметили не сразу, а через несколько дней.

Месяца через два я ушел из института. Я стал чувствовать себя как-то неуютно. Все, конечно, выяснилось, «три мушкетера» были уволены под разными благовидными предлогами и «по собственному желанию». Сомнения и подозрения на мой счет окончательно рассеялись, но встречаясь в коридоре с глазами сотрудников, я ясно видел, что «нехороший осадок» все-таки остался.

 

Жизнь — величайший в мире сценарист. Спустя годы я узнал, что Сатик скончалась в больнице, во время преждевременных родов. Природа запоздало исправила свою грубую ошибку, хотя для этого ей пришлось пойти на новую жестокость. Что ж, с определенной точки зрения это было, пожалуй, ее самым правильным и единственным сколько-нибудь закономерным решением. Иного продолжения просто невозможно было представить, потому что его не было.

Когда мы о ком-то говорим, что он ушел из жизни и бесследно исчез, мы немного кривим душой. Впрочем, возможно, мы не кривим душой, а просто немного преувеличиваем, обращаемся к метафоре. Потому что от каждого человека непременно остается хоть какой-то след — какой-то предмет, фотографии, написанная книга или стихотворенье, голос, украдкой записанный на магнитную пленку...

След о человеке остается в памяти детей, друзей, знакомых, соседей. След о человеке остается всегда — если не на земле, то хотя бы в атмосфере, в космическом пространстве.

Но Сатик ушла из этого мира ну совершенно бесследно, абсолютно бесследно. Да, да, именно так — был человек и нет человека. И нет ничего, чтобы напоминало о его существовании, о его присутствии на земле, во вселенной.

 

Иногда я спрашиваю себя: помнит ли о Сатик Млечный Путь?

..........................................

Оса — Сатик

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com