ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр БАРДИН


РАССКАЗЫ

ЭПИЗОД

Удивительно снежная зима выдалась в том году. Объявили, что рекордная чуть ли не за столетие. Трое суток без передышки валил снег. Я обожаю такую погоду: с лёгким морозцем и без ветра, когда мириадами задумчивых парашютиков спускаются крупные снежные хлопья, что здесь случается довольно редко. Тогда во мне возрождается казалось бы навсегда угасшее, щенячье, из той поры, когда промокшей, гогочущей и разгорячённой оравой мы допоздна гоняли на санках, картонках или просто на задах с накатанной до блеска горки рядом с нашей девятиэтажкой, из которой, когда мне было восемнадцать, меня увезли в Америку. Безмятежно-морозный дух моих давно ушедших январей с зыбкой примесью уже потом нажитой грусти...

Вечером я выскочила во дворик в одних джинсах и лёгкой тренировочной курточке и, словно ошалевший от первого поцелуя подросток, носилась по нему вместе с захлёбывающейся от радостного визга Аськой, нашей прижившейся с лета дворняжкой. Я швырялась комьями липкого снега, барахталась с ней в сугробах, забыв про свои солидные тридцать восемь и ещё более солидную должность полного профессора, пока мама не закричала мне из окна: «Ира! Уймись! Ты же не девочка! Простынешь!» А утром было уже не до лирики. Я с трудом открыла заваленную снегом входную дверь... Снега было дюймов тридцать, а может быть, и больше.

А машину — так совсем не смогла вывести из гаража. Пришлось звонить в кар-сервис. И я впервые за все свои тринадцать университетских лет опоздала на работу. Правда, в тот день опоздали почти все из тех, кто вообще добрался до университета, а на моей утренней лекции из «списочного» состава группы в двадцать три студента, присутствовало всего семь.

На следующую ночь, словно по приказу из детства, снег повалил снова. Я встала на час раньше обычного и, взяв валявшуюся в гараже лопату, занялась расчисткой снега, чтобы вывезти машину на дорогу. Надо было очистить не более десяти-двенадцати метров, но минут пятнадцать неумело поелозив непривычным инструментом, вспомнив при этом почему-то, что на армейском канцелярите он называется «шанцевым», я взмокла, устала и, чертыхаясь отбросив лопату, пошла звонить Иде, моей старой подруге, чтоб она по дороге заехала за мной. Ей, правда, нужно было сделать небольшой крюк, чтобы подвезти меня к университету, но не беда: она ездит на работу вместе с мужем, а Володя водитель давний и лихой. А кроме того у них японский джип-вездеход. Разумеется, кроме «Лексуса».

— Наверное, придётся продать дом, вконец измучилась, — устроившись в прогретом салоне машины, уныло пожаловалась я, — тут без мужских рук не обойтись. То проклятая канализация забьётся, то снег — не выбраться, то что-нибудь сыплется-отваливается... Не говорю о бассейне — это просто чума какая-то, всемирное бедствие, а крыша, трава, кустарник, забор — всё нужно латать, подрезать, убирать, будь оно сто раз неладно, куда-то нужно звонить, кого-то надо нанимать, потом звать других — переделывать. Сыта!.. Хватит!

— Ничего лучшего ты не придумала? — обернулась ко мне с переднего сиденья Ида. Её хрипловатый голос был полон снисходительного презрения.

— Да, — упрямо продолжала я, — раньше отец со всем этим возился, а теперь он беспомощен, ты же знаешь. Ему самому нужен человек хотя бы на несколько часов в день — искупать, на воздух вывести... Маме трудно. До дома ли? Куплю кооперативную квартиру или кондоминиум.

— Точно, ты чокнулась, — резюмировала моя всезнающая подруга, — продавать дом сейчас, когда недвижимость стоит копейки, надо быть последней идиоткой. Лучше подари его бездомным. Хоть с налогов чего-нибудь спишешь. Подожди годик-другой, когда поднимутся цены. Ну, скажи ей, Володя!

Володя пожал плечами и утвердительно хмыкнул. Посмел бы он отреагировать иначе!..

— Сделать нужно вот что, — осенило Иду, чего не могло не случится, иначе она не была бы Идой, прирожденной советчицей и благодетельницей, устроительницей чужих судеб, счастий и свар, — найдёшь мужика.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду совсем другое, не волнуйся. Хотя и то, чего я в виду не имею, тебе тоже не повредило бы.

О том, что она не имела в виду, Ида распространяться не стала. Тема была наглухо запретной, и мою бетонную твёрдость на этот счёт она хорошо знала. Особенно после пары крепких между нами разговоров, связанных с её провалившимися попытками устроить мою личную жизнь. «Ты явно переучилась», — махнула на меня рукой окончательно сдавшаяся Ида.

— Ну так вот, — продолжила она, вдохновившись новой идеей, — возьмёшь человека для обслуги. Чтобы был хоть немного с нормальными руками, попроще, без интеллигентских штучек. И не очень дряхлый. В районе пятидесяти. У таких в смысле работы сейчас полная безнадега. И с твоим папой повозится и за всем остальным присмотрит: двор приберёт, кустарник подрежет, траву покосит, починит чего, и вообще — мало ли что выскочит: снегу вот навалит, как сегодня... И за папой глаз, и намного дешевле, вот увидишь, чем иметь дело с этими шкуродёрами из сервисов. Одна моя дальняя родственница, у неё большущий дом в пригороде, так и сделала. И очень, скажу тебе, довольна.

— Где ж я такого найду?

— Да полно их. Сейчас наши понаехали, чуть ли не за двадцатку круглые сутки будут пахать. Только не давай объявление в газету — замучат звонками. Я поспрашиваю.

— Хорошо. Я, пожалуй, попробую. Только, чтоб порядочный, не жлоб какой...

— Может, тебе доктора наук, а ещё лучше — писателя-классика? А?

Позвонила мне Ида на кафедру через два часа после того, как мы расстались у чугунной ограды моего университета. Ничего удивительного — надо знать Иду.

— Слушай, — сообщила она мне, будто зачитала реляцию о победе не меньше, как при Ватерлоо, — всё в порядке! Всё организовано! Тут один у моей тётки кухню недавно ремонтировал. Вполне подходящий вариант. Простоватый такой мужик, без претензий, всё умеет — из мастеровых, видно. Тётка с ним созвонилась, дала твой адрес. К семи он будет у тебя. Поговори-присмотрись. Если подойдёт, предложи сотню в неделю... Мало? Ну, плати тысячу, коли ты такая добрая. Это — для затравки. Он, конечно, будет упираться, но ты больше, чем на сто двадцать не соглашайся. И то, если с одним выходным. Не захочет — найдём другого. За десять минут. Уверяю тебя, для многих такой вариант — спасение. Сколько работать? А сколько надо. Восемь часов в день как минимум. А лучше десять.

На том мы с Идой и порешили.

Маме Идина идея, которую я штрих пунктирно выпалила ей, едва войдя в дом и даже не сняв шубу, пришлась по душе. А в особенности столь космически-скоростное её воплощение в материальный вид. Она призналась, что давно хотела предложить мне нечто подобное. С тех пор, как отец перестал обслуживать себя сам. Но не решалась. Не знала, как я к этому отнесусь, — всё же чужой человек в доме, неизвестно, как сложится... Ей очень трудно с отцом. Просто физически трудно. Нет прежних сил. Отец такой грузный. И ведь чем дальше, тем будет труднее. А если человек порядочный и работящий, это было бы такое облегчение, никаких денег не жалко!..

Да какие это деньги, больше разговоров! Если, конечно, Идина информация насчёт сотни в неделю верна хотя бы наполовину.

Информация оказалась верной на обе половины. Он пришёл точно к семи, как и было с ним оговорено, и это мне показалось обнадёживающим фактом. Впрочем, не исключаю, что он заявился минут за сорок до срока и, поглядывая на часы, нервно переминался с ноги на ногу где-нибудь за углом. Вполне возможно, что ему было ещё нужней, чем нам. Договорились мы за несколько минут. Выслушав меня, он молча кивнул головой — согласен. И только когда я произнесла «сто двадцать в неделю, восемь часов в день плюс суббота», он, как мне показалось, насмешливо вскинул на меня глаза, и я пожалела, что, как попугай, повторила Идину инструкцию, но не стала ничего менять: поживём-увидим. Будет всё нормально — добавить всегда успею.

Папе с мамой он понравился, они все вместе полчасика посидели-покалякали за чаем на кухне. Говорила, правда, в основном мама: он явно был не мастер составлять фразы из отдельных слов и на все мамины расспросы — когда и откуда приехал, есть ли семья, чем занимался в России — отвечал предельно лапидарно: три с половиной года, из Питера, один; или же неопределённо пожимал плечами, как например, при вопросе о профессии: приходилось заниматься разным... Маме столь подробные сведения, что льву на обед куриная косточка: если она не расщепит человека на отдельные клеточки и не рассмотрит под микроскопом абсолютно каждую, это считается для неё личным горем. Впрочем, сейчас она не так уж и переживала — всё впереди.

Ну вот, хоть эта проблема, кажется, рассосалась. Всё оказалось так просто. Молодчина Ида!

На душе стало спокойней: ремонтно-уборочное хозяйство в мужских руках и папа под присмотром Алекса, так звали нашего нового... не знаю, как можно обозначить его роль в нашем доме: не горничный же, и уж во всяком случае не слуга, и не лакей. Хотя, в принципе, функции те же. В русском языке эти определения стали анахронизмами, обозвать так — оскорбить человека, а нового не придумали. Если прибегнуть к английскому, пожалуй, к этому случаю подойдёт «homeattendant» или, может быть, «handyman».

Он, правда, при знакомстве представился «Александр», но «Алекс» мне как-то привычней.

Назавтра, возвратившись чуть позже обычного с работы, я застала очищенные от снега и посыпанные песком подъезд к гаражу и дорожку к входной двери в дом. Как доложила мама, днём Шура вывез отца на коляске и почти два часа гулял с ним на воздухе, что в последнее время, делалось всё реже и реже: отец говорил, что ему тошно торчать у крыльца одному в коляске или на стуле, бессмысленно считая проезжающие машины. Шура поболтал с отцом во время прогулки на его любимые темы об автомобилях и политике. Автомобили — это не только отцовская страсть, но и хлеб: около двадцати лет, практически всю свою американскую жизнь, он занимался этим бизнесом, и лишь под семьдесят отойдя от дел из-за жестокой болезни, почти парализовавшей его ноги, так обеспечил свою семью, что на внуков и правнуков хватит. Впрочем, о каких внуках и правнуках я говорю? Болезненная и запретная в нашем доме тема — бедные вы мои, родные мои, так мною гордящиеся, мама и папа... А политика — для какого мужчины эта тема не сладостна? Хотя нынче редко можно найти и женщину-незнатока в этой сфере людского сумасшествия. Редко, но можно. Меня, например.

Вернувшись домой, продолжала мама, пока я освобождалась от шубы и сапог, они сыграли пару партий в шахматы, подшучивая друг над другом и рассказывая не слишком добродетельные анекдоты, потом отец прекрасно с давно небывалым у него аппетитом пообедал.

На кухне папа о чём-то разговаривал с Алексом, который возился с уже полгода протекающим краном, — вероятно, мешал советами. Взглянув на отца, я даже слегка оторопела: я уже позабыла, когда видела отцовские глаза такими живыми, поблёскивающими, почти счастливыми...

А в коридоре на журнальном столике победно светилась никогда на моей памяти не работавшая настольная лампа, довольно аляповатое бронзовое сооружение в виде коленопреклонённого Моисея — папина тихая гордость. Гордился он тем, что сумел провезти её через московскую таможню, уверяя всех, что сей предмет — самый что ни есть настоящий музейный экспонат, поскольку принадлежал самому Мейерхольду и стоял у него на столе в кабинете вплоть до самого ареста. «Откуда же таможенникам было дотумкать, что это лампа Мейерхольда, а не обычный дореволюционный ширпотреб с тёти-маниного чердака?» — интересовалась я. «Они там всё тумкают...» — многозначительно и, как мне даже казалось, с лёгкой опаской отвечал папа.

Да, руки у Алекса на месте, ничего не скажешь. Одно только странно: уже минут сорок, как он не должен быть здесь, если учитывать нашу договорённость о продолжительности его рабочего дня. Может, он рассчитывает на что-нибудь вроде сверхурочных? Да ещё в двойном размере, как здесь положено? Я, в общем-то, не слишком сильна в психологии наёмной рабочей силы, но подозреваю, что эта публика весьма напориста. Надо бы как-то с ним на этот счёт определиться, а то, когда опомнишься, он будет уже на твоей голове. И ножками помахивать. Особенно с характером моей мамы: для неё любой человек, переступивший порог нашего дома — почтальон ли, мусорщик или пройдоха-коммивояжер — бесценный гость, и её охватывает неловкость, что для неё кто-то что-то утруждается-делает, что-то приносит-продает, даже если она платит за это втройне. «Синдром черты оседлости», — говорит Ида об этих свойствах маминой натуры. И не только об этих. Очень много тогдашнего, московского осталось в ней, хотя уже столько полузабытых лет провалилось в бездну нашей американской жизни...

— Что это вы подзадержались? — спросила я, пытаясь придать голосу шутливые нотки, — У нас с вами сверхурочные по смете не предусмотрены.

— Да я так, — смешался Алекс: ему, кажется, было неловко, что я вроде бы заподозрила его в не слишком чистых намерениях, а может, это был пробный шар, и он просто изобразил смущение, — Не думал, что придётся столько времени провозиться. Не рассчитал. Но не оставлять же вас без воды на кухне до завтра. Минут через десять закончу и уйду.

— Что вы, Шурик! — всполошилась мама, — Куда вы уйдёте! И не думайте! У меня через полчаса будет ужин готов! Я уверена: вы такого жаркого в жизни не ели. И торт «Шахтёрский»! Скажи ему Ирина, что это такое! К нам друзья со всей Москвы съезжались специально на «Шахтёрский».

Так, «синдром» в действии — уже «Шурик». Я промолчала, а Алекс быстренько закончил работу и под мамино с папиным кудахтанье — «зачем вы нас обижаете, останьтесь, мы не можем вас отпустить голодным» — поизвинялся, поблагодарствовал и ушёл.

За ужином я попыталась доходчиво преподать своим родителям простенький урок из сферы производственно-психологических отношений, хотя сама об этом имела представление сугубо литературное, гипотетическое: существуют определённые отношения между работодателями и наёмными работниками. Слишком горячие и родственные ни к чему путному не приводят. Обычно люди в таких обстоятельствах наглеют. А если и нет, то всё равно, если вдруг складывается вполне банальная ситуация в смысле производственного, так сказать, а бывает, что и личного конфликта (кто от этого застрахован?), следствием которого логически становится необходимость увольнения, тогда обе стороны попадают в затруднительное положение, и ничего, кроме неловкости, переживаний и в конце концов скандала и дрязг из этого не получается. Всё должно быть предельно чётко определено: мы платим за то-то и то-то, ты исполняешь такую-то работу и больше абсолютно ничего выходящего за рамки этих отношений. Для прочего существуют знакомые, родственники, коллеги...

Папа насуплено помолчал над тарелкой жаркого, а потом взорвался, чего с ним никогда до сих пор, во всяком случае, на моей американской памяти, не бывало:

— Мне не нужен, чёрт вас всех подери, наёмный работник, мне нужна живая душа! Понятно вам? Что мне ещё осталось? Дом? Акции? Деньги? Я двадцать лет на них пахал — ну и что? Нажрался, упаковался, накрасовался — что дальше?.. А ничего! Одни только отношения и ситуации...

— Возможно, Ира, ты не совсем права, — как всегда пианиссимо разыграла свою партию мама, — мы так не можем, не научились. Я сегодня у него спросила, как вы будете жить на такие средства — сто двадцать долларов в неделю, а он мне отвечает: я ещё немного подрабатываю — кое-что по вечерам делаю, на еду и за комнату заплатить хватает, а мне ничего больше и не нужно... Ну, как человека не оставить поужинать, может, ему не на что сегодня поесть...

Я поднялась и, едва сдерживаясь, ушла к себе кабинет. Надо же, ничего ему не нужно! Схимник чёртов! Психология ленивого жлобства. Руки есть, здоровье есть — вкалывай, не жалея себя, и получай от жизни всё, что сегодня она может тебе дать. Так нет же — лучше вразвалочку-вперевалочку: со стариками побазарить, с краном кухонным повозиться... И жаловаться на судьбу друг другу в кругу таких же: ах мало, ах тяжко, ах чужбина! Да, отец обеспечивал всем, да, не знала отказа, объездила полмира, почти через год — лыжные катания в Швейцарии, не пропустила ни одни олимпийские, мои любимые зимние, ни один Уимблдон, ни один каннский кинофестиваль, но это не только отцовские деньги: все двадцать лет в лабораториях, на лекциях, семинарах, за конспектами, книгами, в читальнях, дома, вот за этим столом — вкалывала, вкалывала, вкалывала!.. До помутнения сознания... И результат — полный профессор в неполные тридцать. Самая молодая женщина-профессор в университете, и даже, кажется, тогда, семь лет назад, в штате. И никто не может даже заподозрить, что — из России, пока не скажу сама. Уверены, что порода чисто англосакская. Со знаком древнего качества. Волос к волоску, стёжка к стёжке, оттенок к оттенку — всё отточено, все совмещено на уровне точнейшей электроники. Сколько в этом труда... и денег, само собой. Это не привычка, не насилие — это самоё «я», мой модус вивенди.

Да, ничего не скажешь: самая, что ни есть, непосредственная связь между тем, с чего у нас начался разговор за столом и до чего я, в конце концов, додумалась... Ну что ж, дело обычное: раздражение и логика — вещи, которые друг с другом за одним столом не сидят.

А вообще-то, если честно, жутко завидую людям, которым ничего не нужно, которые могут уложить в чемодан или сумку всё своё имущество и двинуть, куда захотят. Нам, чтобы перебраться на соседнюю улицу, наверное, автопоезд понадобится. Утонули в сотнях мелочей, без которых уже не обойтись: от мебели, антиквариата, ювелирной мишуры, электроники, книг, одежды, обуви и посуды до гор косметики, ванных принадлежностей и великого множества всяческих побрякушек. Концлагерь комфорта.

Не исключено, что и я заплатила жизнью, чтобы стать его обитателем. Не всей, конечно, но, возможно, какой-то её важной частью. Кое-что в моей жизни всё же получилось, но в главном ли?.. Эти вопросы я стала задавать себе недавно. Но довольно настойчиво. Климакс что ли на подходе... Дура! Чушь! Я страшно люблю то, чем занимаюсь и чему посвятила свою жизнь! Я обожаю то, что мою жизнь окружает! От французской помады и швейцарских простыней до автоматических креплений на моих лыжах! Да! Да! Да!.. Зря поцапалась с родителями. Из-за чего, из-за кого? Ладно, пусть уж, как хотят. Глупо, чревато, но ничего им не втемяшить. Это в крови. В последний раз, помню, был у нас скандал, и кажется, единственный такого же калибра в нашей размеренной и отшлифованной семейной жизни дня за три до отъезда из Москвы, когда все уже было упаковано и необратимо.

Судебный процесс был закрытый, и в зал меня не впустили. Судили группу студентов за распространение религиозного самиздата. И в их числе Игоря Петренко, моего однокурсника, мою первую беспамятно-отчаянную любовь. Я любила героя. Он получил два года высылки, или, как тогда это называлось «химии», что означало работу на строительстве химических предприятий где-то в глубинке без права выезда. Не заключение в прямом смысле за колючей проволокой, но и не туристский поход, и не экспедиция за старинными обрядовыми песнями, в которой нам предыдущим летом довелось побывать и где, собственно, всё и началось... Об этом процессе вскоре забыли, а вероятней всего, мало кто и знал, если не считать друзей и родственников.

..................................................................

 1    2    3    4

Эпизод — ЛюдаWait for me Дела семейные

Стихи

По привлекательной цене кодировка от алкоголя со скидками, в любое время.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com