ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр БАРДИН


РАССКАЗЫ

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Из мимолетного, буквально на ходу, разговора со знакомой, он узнал, что Соколов в больнице. Во второй городской. Вчера вечером подобрала «неотложка» на троллейбусной остановке. Без сознания и документов. Что-то с сердцем, а может, сильное отравление, что сейчас с этими пестицидами-гербицидами сплошь и рядом. Ее номер телефона нашли у него в записной книжке и позвонили. Ей это надо? Она крайняя? Она этого Соколова два с половиной раза видела. Клеил ее — ничего больше. А что языками мелют... На работе зашилась, на два дня с отчетом запаздывает, весь отдел держит, премия в этом квартале — тю-тю, завтра придут из ЖЭКа унитаз менять, два месяца голову морочат, сволочи, с утра ждать неизвестно сколько, и ребенок болеет, слава богу не ветрянка, перепугались сначала, аллергия оказалась на цитрусовые, пережрал апельсины, зараза маленькая, дорвался. И Колю в командировку собирать к вечеру. А сам ты, знаком с этим Соколовым? Ну!.. И твой телефон, наверное, у него в книжке есть, тебе позвонят, ты побежишь? Тебе надо? У него этих блядюшек драных целая дивизия, пусть бегут, выясняют, родственников вызывают, из ложечки кормят, выносят из-под него... Ну, пока, я побежала: отчет горит, обеденный перерыв кончается, вот выскочила на минуту за сигаретами, привет Соне...

Так-так. Новость... С Соколовым они, конечно, не друзья и даже не ахти какие приятели. Общаются редко и вскользь, но вроде он, Дмитрий, каким-то краем все же причастен к происшествию: вчера вечером Соколов был у них, посидели часок. От них он шел, из их дома. Отравление? С чего бы? Выпили всего-то по паре рюмок, а закусили почти ничем — яблоком и чаем. Сердце? Здоровое у него сердце — плавает, в теннис играет, никогда не жаловался.

Кто у него есть из близких? Кто им займется? Заскочить в больницу, само собой, нужно, богоугодное дело, но в разовом, так сказать, порядке. У него, Соколова, полгорода в друзьях-приятелях. Есть кому подсуетиться. А то, если что серьезное... вдруг, вообще... не дай бог, не молодой ведь, уже под пятьдесят, всякое может случиться. Сколько раз с Соней попадались на этот крючок — «не проходите мимо». Заглотишь — не сорвешься. Другие, кому — прямая обязанность, с них только охи и ахи... А что? Есть кому грязь выгребать, нашлись человеколюбы-сострадатели, хотя, в сущности, посторонние. Ах, вы бескорыстные, ах, сердечные, неповторимые... И все, приехали: таем, большая слезная лужа... На сей раз — дудки! Кажется, сестра его живет то ли в Калуге, то ли в Туле. Пусть приезжает и плотно занимается братцем. А может, вовсе чепуха, обморок, давление или что-нибудь в этом роде. Оклемается, отлежится день-другой и опять будет по кабакам и всяким сборищам шастать, как кот по подворотням.

Соколов был достаточно известной личностью в городе. Чем он только не занимался! Был лидером местных бардов и душой студенческих самодеятельных театров, печатал в газетах очерки о театре и кино в стиле «рваной прозы», читал свои перенасыщенные вычурными метафорами стихи в переполненных актовых залах КБ и НИИ на вечерах поэзии, а также экспериментировал в области художественной фотографии. И внешность у него была соответствующая: худощавый, повыше среднего роста, с ироничными голубыми глазами, с когда-то пепельными, а сейчас романтично седеющими, живописно падающими на лоб прядями волос. Без сомнения, сия старательно подчеркнутая живописность стоила ему немало времени и трудов. Есть такая профессия — нравиться, и так же, как любая другая, она требует изрядных усилий, беспрерывной практики и тренинга. Независимо от возраста и пола. Основная же специализация у Соколова была — поиск удовольствий. Так он сказал Дмитрию. И это у него получалось.

Романы. Но не в жанре литературы, а с женщинами. Чаще всего в возрастном промежутке от восемнадцати до двадцати трех. Но не обязательно и не всегда. Главное условие — совершеннолетие. Закон — он ведь бесчувственный и тупой, ему не втемяшишь про любовь, душевные смятения и трепетания. Ему, закону, все одно — что большое чувство, что сожительство, что обоюдная страсть, что соблазнение. С ним, как с дебилом, ухватившимся за ружье, надо быть осторожным. И Соколов, придерживался этого правила с бюрократической неукоснительностью, иногда приходилось даже, как рассказывал он, посмеиваясь, перед тем, как заняться лифчиками-трусиками, заглянуть в паспорт.

К достоверности этой информации Дмитрий относился весьма скептически: какие там восемнадцать-двадцать три — больше разговоров. Возрастной заскок. Холостяцкий синдром. Конечно, не без шарма мужик, но ведь седой, старый...

Как-то Дмитрий, возвращаясь домой с работы, столкнулся с Соколовым на людном центральном бульваре, уже затянутом розоватой от электрической подсветки пеленой вечерних сумерек. Соколов обрадовался: то ли скучно было, то ли общение с уравновешенным, умеющим терпеливо слушать Дмитрием доставляло ему удовольствие — и они неспешно пошли вместе.

Внезапно Соколов резко метнул взгляд в сторону и насторожился, как сеттер, учуявший дичь в травяных зарослях: неподалеку на автобусной остановке стояла девушка. От силы лет девятнадцати. Миленькая, пухленькая, ухоженная. Полуребенок тщательной домашней выпечки.

— Какая девуля! — изумленно выдохнул Соколов — Подожди пару минут.

Зачем ему пара минут? Пожалуй, и секунды будет достаточно, чтоб его отшить, насмешливо подумал Дмитрий, наблюдая за сценкой. Понимает ли, в какие запретные зоны прется, старый козел? Напролом! Неужели не видит, не понимает? Смехота! Он, Дмитрий, намного моложе, минимум на пятнадцать лет, и то, наверняка, в ее глазах — старик. В жизни бы не полез позориться!

Соколов подошел к девочке, улыбнулся, что-то сказал, вытащил сигареты и ручку. Девушка в ответ смущенно и лучисто заулыбалась.

Дмитрий оказался прав — двух минут не потребовалось. И одной не прошло, а Соколов был уже рядом и, пряча в карман сигаретную пачку с нацарапанными на ней цифрами телефонного номера, подмигнул:

— Вот и все! Порядок!

И они продолжили прерванный треп.

Загадка!

 Но в общем Соколов был неплохим мужиком, простодушным и открытым, без капли заносчивости и самомнения. В гениях себя, в отличие от вьющихся вокруг него громогласных и небрежных мальчиков — начинающих писателей и киношников, не держал. А если что о себе и мнил, то втихомолку, про себя — ума хватало.

Женатому вот уже десятый год, еще со студенческой поры, Дмитрию идейное холостячество представлялось своего рода патологией, если не столь выразительной, как, к примеру, гомосексуализм, то во всяком случае признаком некоторой неполноценности. Есть люди с явно выраженной задержкой интеллектуального развития — какие они были в смысле возможностей своего ума в пятнадцать, такие же и в тридцать, и в шестьдесят. Тут ясно — дураки. У кого-то бывает задержка в эмоциональном развитии. Они романтики, мечтатели и хохотуны: что в десять, что в пятьдесят. Эти часто — большие таланты. Еще чаще — оптимисты и страстные рыболовы... А у кого-то — матримониальная недоразвитость. Законсервировались двадцатилетними. Хоть ты их убей — не просыпается в них инстинкт отцовства, нет маятной нужды длительной душевной близости с женщиной.. Что как правило оказывается иллюзией. Но в молодые годы об этом не подозревают. У них на уровне рефлексов отсутствует чувство семьи, дома, всего того, что англичане ёмко называют «синдромом камина» и что тысячелетне отпечатано в человеческой психологии, подобно ветке папоротника на угольном пласте. Инвалиды. Счастливчики...

Так объяснил трезво и аналитически мыслящий Соколов, когда они коснулись этой темы. И разразился выразительной тирадой, своего рода гимном, в котором для полного поэтического эффекта не хватало разве что рифм:

— Знаешь, Димочка, еще когда я был сопляком и только-только избавился от подросткового онанизма, а помогла мне в этом стареющая актриса, руководительница нашего школьного драмкружка, для меня было ужасно представить, что рядом со мной всю жизнь будет только одна женщина. Каждый день, осенью и весной, вечером и утром, в квартире, в театре, в ресторане, в постели — та же самая, одна и та же... Ну, хорошо, если во второй раз женюсь, то полжизни. Или треть, если в третий. Разновидность домашнего ареста. А я свободен. И не просто осознаю это — я каждый день пьяный от этой свободы. Ловлю кайф от непредсказуемости каждого дня. Делаю глупости, иногда, невольно, гадости, часто пролетаю с делами, деньгами... Но я могу позволить себе роскошь не мучиться из-за последствий, не думать, как это отзовется на людях, зависящих от меня. И как мне придется потом зализывать их синяки. Нет надобности за кого-то волноваться, о ком-то заботиться, и никто мне не навязывает свои беспокойства и заботы. Я благодетель и судья только самому себе. Казню, хвалю, донимаю и наказываю себя сам. Оправдываюсь и отчитываюсь только перед собой. А если, скажем, придет блажь, моча в голову ударит мне, дуролому, и сорвусь мотаться по вокзалам, по подвалам, по островам, побережьям, по забытым аллахом дырам нашей шальной страны, в тюрьму сяду за идиотский взбрык, сопьюсь, под заборами изваляюсь, в секту подамся — вот такую, предположим, жизнь захочу попробовать, никто и ничто меня удерживать не будет: ни дети, ни совесть, ни семейный долг. Маловероятно, конечно, но только одно само по себе осознание, что есть у меня такая дикая возможность, что я сам один могу решать, свихиваться или нет, дорогого для меня стоит. А ведь сколько людей давят в себе этот соблазн — иметь право на глупость, на срыв, на несуразность, выдавливают из себя это извращенное чувство, вырывают его, как давно изнывающий зуб: как же, невозможно, невообразимо — имидж, ответственность перед детьми, женой, завтрашним днем...

Но это тоже не главное. Главное другое. Мне уже немало лет, а у меня — все еще молодость. Я, как и тридцать лет назад, живу в состоянии качки. Может настоящий моряк прожить без морской качки? Носовой бортовой или кормовой — понятия не имею, какая из них хуже. Не может. Захиреет в каком-нибудь портовом кабаке. Или борзая, которая, как говорят, без охоты издыхает на комнатном коврике за год... Постоянное ожидание, предчувствие... Слов, лиц, движений, линий тела, запахов, выражений глаз, звуков, стыдливости или бесстыдности, податливости или сопротивления. Все новое, все будто впервые. Ошалеваю. Это не просто секс, и секс здесь не главное. Он не цель, а средство... Мы ведь все зажаты, закрепощены, особенно женщины... А когда лопаются у них внутри все эти замозоленные и замусоренные жизнью, бытом и воспитанием перепонки, ты не представляешь, что это такое!.. Не представляешь! Как корабль, у которого рушатся перегородки под напором воды и он идет на дно... Ты бывал на дне женщины? Не всякому дано испытать. И даже представить... Но, Димочка, ох, какая это трудная работа, какое трудное искусство — добраться до женщины в женщине. Надо быть мастером. Я такой!

Наблюдаю за вполне благополучными парами с их семейными радостями, и передрягами и кайфую от такой своей жизни. Не моими стишками, песенками, статейками, премьерами и прочим моим дрыганьем на Земле, а именно этим — потрясающе прекрасна моя жизнь. Понимаю, что прельщает она не каждого и не всех... Но ничего другого мне не нужно. Но для тебя я не пример. Ты, Димочка, другой. И очень хорошо. Для тебя сверху заказана другая музыка. Ты просто не сможешь, как я. Истоскуешься, иссохнешь по одной-единственной небом предназначенной...

Дмитрий выслушал и нисколько не позавидовал: он любил жену, ценил и даже немного ею гордился. Любил — ясно за что, то есть — не ясно. Ответа на этот миллиарды раз поставленный вопрос никто никогда толком еще не получил. Ценил за безоглядную и мужественную преданность семье: детям, старикам, мужу, то есть — ему. А гордился... Хороша! За десять лет замужества в свои тридцать, родив двоих, не обабилась, не потускнела, хоть изрядно достается ей с работой, домом, детскими и стариковскими болячками, с десятками крупных и мелких женских и неженских дел.

Перед уходом с работы он позвонил жене, рассказал о происшествии с Соколовым и предупредил, что вернется позже: заскочит в больницу. Реакция жены показалась ему немного странной, похожей на реакцию ее подруги, которую он встретил час назад: тебе больше всех надо? На жену это было не похоже: обычно в подобные ситуации — требовалось это или не слишком — она встревала решительно и безоглядно: будь то попавшая под велосипед кошка или никогда ею не виденный дотоле одинокий или же многодетный, неважно, старик из соседнего подъезда... Все обычно заканчивалось обидой, непониманием причин неблагодарности со стороны обласканных и спасенных малознакомых, царапинами от отожравшейся кошки и служило поводом для очередном: хочешь сохранить добрые отношения, не делай добро или же, что в принципе одно и то же, но более лаконично — добро наказуемо.

Соколов лежал в четырехместной палате отделения реанимации. Диагноз — инсульт. Кровоизлияние в мозг — уточнил дежурный врач, посчитав Дмитрия не слишком сведущим по молодости в медицинской терминологии. Парализована левая часть тела. Выкарабкается. Подвижность, по всей вероятности, со временем будет восстановлена. Частично. Все зависит от множества обстоятельств, и не в последнюю очередь от самого больного.

Трудно узнаваемое, отмеченное космической бесстрастностью, по-покойницки неподвижное лицо Соколова было вмято в подушку с темно-серым расплывшимся больничным штампом в уголке наволочки.

На лице приоткрылся правый глаз.

-Д-д-д... Ды-ды-ды... — мучительно тужился Соколов.

«Дима» — догадался Дмитрий и кивнул головой: понял, слушаю.

— П-п-пы...Пры-пры-пры-сс...

— Что?..

— Кажется, он говорит «прости», — пришла на помощь пожилая медсестра, возившаяся у столика с приборами. Ее многолетний опыт общения с подобного рода больными, видимо, выработал способности к синхронному переводу с паралитического языка — можно ли так выразиться? — на русский.

— Что? — вновь удивился Дмитрий

— Прощения у вас просит, я думаю... А может, что другое. Первое время всегда так. Речь восстанавливается год, а то и позже. И то не до конца. Но понять можно будет.

— Прощения? У меня? — Дмитрий недоуменно пожал плечами.

Может быть, Соколов в его лице просит прощения у всей раскрепостившейся и раскрывшей свою сущность в его объятьях части человечества? Или у обиженных им мужей?

— К-ко... кт-т... — просипел Соколов.

— Ага! Кот! — больше сообразил, чем услышал Дмитрий, потому что знал: Соколов живет вдвоем вместе с умницей ангорским котом.

— За кота беспокоится, — сказал он медсестре, а Соколову кивнул головой успокоительно, так и не поняв, услышал его тот или нет:

— Хорошо-хорошо, не волнуйся. Схожу, накормлю кота. Соседей попрошу, чтоб последили пока. И сестре твоей позвоню. Или дам телеграмму. А где взять ее телефон или адрес?

Соколов в ответ закрыл глаз.

На прикроватной тумбочке лежали ключи, зажигалка и блокнот, который был вовсе не записной книжкой: в нем содержались малопонятные схемы, обрывки фраз, перечень химических наименований — вероятно, рецепты реактивов для проявки фотопленки, а на обложке синел злополучный телефонный номер общей знакомой, который и набрал вчера кто-то, занимавшийся бессознательным Соколовым.

Ладно, решил Дмитрий, засовывая в карман ключи, попаду в квартиру, накормлю кота, а там разберемся...

 

Красавец кот встретил его подхалимским мурчаньем: он понял, что явилось существо, которое откроет холодильник, нальет ему молока, а может быть, положит еще кое-что из вкусненького — специально для него припасенную хозяином рыбную голову или недоеденные со вчерашнего утра консервы. Пока Дмитрий ориентировался, оглядывался, — он был здесь впервые — проходил на кухню и искал кошачью посуду, кот, как привязанный, неотступно следовал рядом, тепло и пушисто прижимаясь к человеческой ноге, и время от времени поднимая на Дмитрия притворно-влюбленные, отливающие коварной желтизной глаза.

— Мышей ловить надо, нахлебник, — сказал ему Дмитрий снисходительно, выливая молоко из пакета в стоящую в углу кухни пластмассовую тарелку.

Но кот уже не слушал. Он яростно, как маленькая помпа, работал языком, издавая громкое смачное хлюпанье. Плевать он теперь хотел на своего случайного кормильца. Тот свое дело сделал и не вызывал больше абсолютно никакого интереса.

В однокомнатной квартире был безукоризненный свежий порядок. Вопреки расхожему представлению о расхристанном и дурно пахнущем холостяцком быте. Все было чистым и подчеркнуто ухоженным — от накрахмаленных гардин, лениво колышущихся под потоками воздуха, льющегося через открытые оконные створки, до четко обозначенного рисунка мебельной обивки — будто только-только из магазина. Ничего не висело на спинках стульев, ничего не валялось на диване и кресле — ни одежды, ни старых журналов, ни случайных домашних предметов, только на отливающей электрическим отблеском полировке письменного стола белел прямоугольник больше, чем наполовину исписанного бумажного листа.

Стены были увешаны крупными черно-белыми фотографиями. Творчество маэстро Соколова. Городские пейзажи, портреты стариков и старух с резко обозначенными морщинами, несколько обнаженных женских тел... Одно из них Дмитрий узнал моментально, хотя лицо, снятое в профиль, было полузакрыто как бы разметанной ветром длинной и густой прядью волос...

Это было тело его жены.

Фотография была сделана мастерски. Пожалуй, более того — талантливо. Против этого не возразишь, как ни относиться при этом к фактам и личностям. Дерзкая, почти непристойная поза. Как вызов всему и всем — рождению в благополучной семье, благопристойному воспитанию и образу жизни, размеренным будням и расписанным по часам праздникам... Своей добродетельности, своему материнству... Вызов лично ему — Дмитрию.

Было в ней, в этой, что на стенке, нечто раньше для него глубоко скрытое, непознанное за столько лет одной на двоих жизни. Диковатое, дразнящее, на грани порочности. Это была, безусловно, его жена, но и другая женщина. Женщина-наваждение, женщина-причуда, женщина-бестия...

Вот так! — подумал Дмитрий. И больше ничего не подумал. Не стал ужасаться, психовать, прикидывать: когда, как, почему... Мозги затянуло вязким безразличием. Нежеланием думать и чувствовать. Сейчас — ничего. Все — потом.

Потом, потом, потом!..

Заставляя себя больше не глядеть на фотографию-магнит, он подошел к письменному столу и стал открывать ящики. В одном из них лежала записная книжка в синем коленкоровом переплете. Она ему была знакома: сюда Соколов при первой встрече записал его телефонный номер. Он с медленной тщательностью стал ее листать, он вообще все сейчас делал размеренно и старательно. Наверное, инстинктивно оттягивал момент... Чего? Ухода из этой роковой квартиры? Возвращения домой? Объяснения с женой? Обвальной неотвратимости что-то решать, предпринимать?

Среди многих десятков, а может и доброй сотни фамилий, Соколовых не было. А может, у нее фамилия мужа? Не исключено. О сестре Дмитрий не знал практически ничего и услышал о ней от Соколова только в связи с забавной байкой о том, как неожиданно ночью сестра нагрянула из Тулы, нет, все-таки из Калуги, а Соколов в этот момент дорывался до женских глубин одной молодайки, командированной из Тулы или Калуги, и к тому же невесты сестринского начальника. Молодого, талантливого, обожаемого всем коллективом.

Наконец Дмитрий наткнулся на знакомую фамилию — надо попробовать. Эта с телевидения, много раз он видел ее на экране — лекции по истории искусства. Ренессанс, передвижники, постимпрессионисты, извращенцы-модернисты. Ей, пожалуй, под пятьдесят, солидная дама, на нее можно эту ношу, ставшую теперь муторней вдвойне, спокойно сбросить. Он набрал телефонный номер, узнал, что говорит именно с тем, кто ему нужен, и объяснил, что гражданин Соколов находится в больнице с инсультом, никаких документов при нем нет, кроме пропуска в здание телецентра, и вот еще этот номер телефона, записанный на бумажке, обнаруженной в боковом кармане пиджака. Палата девять, второй этаж, реанимация.

— Это опасно? — взволновался добрый голос после нескольких положенных в таких случаях междометий и вздоха «какой ужас!»

— Не смертельно, выкарабкается, — авторитетно заверил Дмитрий, —Парализована левая часть тела. Подвижность будет со временем, вероятно, восстановлена. Частично. Здесь все зависит от множества обстоятельств и не в последнюю очередь от самого больного.

— Я завтра же буду. Прямо с утра. Может, что нужно?.. Лекарства какие... или что еще...

— Не беспокойтесь, у нас все есть. И отличные опытные специалисты.

— Простите, вы — врач?

— Нет, — поколебавшись, ответил Дмитрий, — я ...из администрации. Всего хорошего, — и он медленным движением, в котором было грустное сожаление, что ничего больше оттянуть нельзя и надо, наконец, отсюда уходить, положил трубку на место.

Однако пришлось задержаться. Он стал читать написанное на бумаге, лежащей на письменном столе. Бумага оказалась неоконченным письмом, которое писал Соколов своему знакомому или, судя по обращению «привет, старик» и степени откровенности текста, очень близкому другу. Нехорошо, да и чаще всего неинтересно читать чужие письма, и Дмитрий не стал бы этого делать, особенно сейчас, если бы, кладя записную книжку в синем коленкоровом переплете на прежнее место, в ящик, не скользнул случайным взглядом по листу. Где-то на середине страницы взгляд зацепился за имя и фамилию...

«Совестно перед Димой Фастовским. Я, кажется, тебе о нем уже писал. Возможно, помнишь. Ты знаешь мое железное правило: в сердечных и постельных делах жёны и дочери моих друзей — для меня не женщины. Этому правилу я изменил впервые. Да и не мой стиль: не такая уж и свеженькая. Есть, правда, дохленькое оправдание: она сама оседлала ситуацию и вопреки моему вялому сопротивлению чуть ли не изнасиловала. Я просто не устоял: сколько было мольб, слез, объяснений, телефонных звонков и дежурств возле моего дома и у тех мест, где я бываю. Удивительно, как она умудрялась выкручиваться, все успевать, вертеться между сумасшедшими плясками со мной и работой, домом, детьми, мужем... И чтоб все — шито-крыто.

..................................................................

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com