ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр БАРДИН


РАССКАЗЫ

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Окончание. Начало.

...........................................................

Не скрою, для меня в этом тоже было что-то — особый такой привкус, когда задрюченная смурным бытом женщина вырывается на сексуальный простор. Стихия! Продолжалось это, в общем-то, недолго, чуть больше месяца, но трудней всего было без потерь выпутаться из этой истории: билась в истериках, целовала ноги, могла устроить концерт прямо на улице, прохожих было стыдно: только не бросай, сделаю для тебя, что хочешь, на все наплюю, всех брошу! Сейчас все, кажется, успокоилось, остыло, больше года прошло, изредка видимся... У нее, как это бывает часто у отвергнутых женщин, водопад страсти превратился в ручеек неприязни, а может быть, и хорошо скрываемой ненависти. Впрочем, не знаю: у нас такие отношения, будто ничего, никогда не было. По-моему, самое разумное. Но чувство вины перед Димой меня не покидает до сих пор, хотя если подумать, кто в таких делах бывает виноват?..»

На этом письмо обрывалось.

Ни обиды, ни ревности, ни отчаяния... Одно-единственное бетонной тяжести чувство расплющило Дмитрия — унижение. Сдавивший внутренности, не дающий дышать стыд. Он сидел на полу чужой квартиры перед висящей на стене черно-белой фотографией обнаженной женщины и плакал. Было непереносимо стыдно за свое обожание, за свою горделивость и самонадеянность, за ночной обжигающий шепот и дневные случайные ласки, за томительную тоску по ней даже в кратких разлуках — а иных не было. За слова любви, произнесенные впервые десять лет назад и многократно потом повторенные, за все свои слюнявые «соньчик», «малышка», «капелька», за все отглаженные ею его рубашки, пришитые пуговицы и приготовленные для него бутерброды — за все прожитое-пережитое вместе.

В комнату высокомерно и всеведуще, как миниатюрный бог, вошел кот, остановился и несколько мгновений глядел на человека бесстрастным взглядом, в котором мерцали вечность и презрение ко всему мелочному человеческому. Затем безразлично повернулся и вышел.

 

Домой он вернулся, когда давно уже стемнело, прошатавшись по улицам и площадям, промаявшись по дальним скамейкам в темных закоулках скверов. Может быть, пришел бы еще позже или (как вариант) не пришел бы вообще, если бы не долгий проливной дождь, начавшийся неожиданно и превративший его в мокрый, хлюпающий, обильно капающий сверток.

— Что случилось? Ты в сиделки к нему записался? — недовольно сказала жена, едва только он открыл дверь, а потом, взглянув на него, ахнула:

— Димуля! Что с тобой! Нельзя же так! Да кто он тебе? Зачем ты так... из-за какого-то... Димочка! — и кинулась в комнату за полотенцем и сухой одеждой.

Он отказался сесть за стол, соврав, что недавно перекусил, сославшись впридачу на простудную ломоту и головную боль. Этот вариант хоть как-то оправдывал его странное поведение и явно проглядываемую в лице, фигуре и движениях печать подавленности, которую он, как ни силился, скрыть не мог. Это также послужило более-менее правдоподобным объяснением тому, что он ни разу не взглянул на жену и в разговоры с ней не вступал. Сидела в нем смутная, глубинно запрятанная, едва-едва проявленная тревога, почти инстинктивный страх, что любое слово на сегодняшнюю тему, всякое объяснение, даже одна оброненная им крошка информации, таит угрозу. Какую? Чему? Он неосознанно страшился потревожить неопределенность. Нарушить ее каменное ненадежное — только тронь! — нависание над своим, да и не только своим будущим.

Голова действительно раскалывалась, и, наотрез отказавшись от лекарств и горячего чая с лимоном, он одним махом влил в горло полфужера коньяка, который на него по своему прямому назначению, ради чего и был придуман, совершенно не подействовал. Ожидаемого захмеления не произошло. Но голову действительно отпустило, и по привычке зайдя в детскую взглянуть на спящих детей, он поскорей завалился в кровать.

Вскоре легла и Соня. Перед тем, как укрыться одеялом и удобно устроиться, она приложилась губами к его холодному лбу, и успокоившись, поцеловала в висок и ласково провела ладонью по щеке. В таких случаях он обычно даже в полусне в ответ ловил губами ее пальцы, а сейчас, напряженно пытаясь сохранить полную неподвижность и непроизвольно сжимая зубы, с нетерпением ожидал, когда она, наконец, погасит бра и окунется в сон.

Фотография... Письмо... И это — она?! Она — почти болезненно самолюбивая!.. С острым чувством женского достоинства! Запомнилось, как через пару месяцев после свадьбы его случайно вырвавшееся «отстань, не до этого сейчас» стоило ему двух недель вынужденного воздержания. И послужило уроком навсегда. На каждый дежурный поцелуй и формальную нежность всегда следовала реакция: «ну, что — отметился?»

Она и — слезы, мольбы, объяснения, истерики, концерты на улице, обцелованные мужицкие ноги?! Да они ж у него такие волосатые!

Она — заряженная иронией, она — до легкого налета циничности острая на язык, она — презрительная к любой форме унижения, в том числе и к теряющим голову бабам... И — «только не бросай, на все наплюю, сделаю для тебя, что хочешь, всех брошу!..»

Немыслимо. Может, вообще, вранье, бред... Соколовские сексуальные фантазии... В нее ведь вполне можно влюбиться, безумно хотеть, распалять себя и, как бывает у некоторых, на этой почве сдвинутых, считать свой бред самой что ни есть реальностью. Клинический случай. Где-то он даже об этом читал. А фото? А что — фото? Монтаж. Атрибут того же бреда.

Рассказать ей... Убедиться, что все — ложь, подделка, чужая болезнь. И оно, вцепившееся в него мертвой бульдожьей хваткой, многотонно давящее, рассеется, сгинет, осыплется в камешки, в пыль, как береговая ракушечная глыба под мощным молодым ливнем. Посмеяться — и жизнь будет прежней: прозрачной, мозаично заполненной каждоминутными делами, быстро сдуваемыми огорчениями, зыбкими радостями, нетерпением в кратких разлуках, детским хныканьем и смехом, прикосновениями ладоней к щеке... Всем, что было в ней, их прежней жизни, всего несколько часов назад.

Но зачем это Соколову нужно? Не тот он человек, совсем не похож на чокнутого. Трезвый и абсолютно уравновешенный. Ведь в жизни то, что немыслимо, неправдоподобно — и бывает чаще всего правдой...

Вспомнились ее непонятные отлучки и поздние возвращения с работы год назад. Нелепые оправдания, ссылки и аргументы, поводы и причины: то у кого-то кто-то умер, то вытащили получку, разбиралась в милиции, то такси попало в аварию, ударилась головой... Она приходила домой какая-то поломанная, потухшая. Он тогда не придал этому слишком большого значения и внимания на этом не сосредоточил: мало ли что может происходить с женщиной, этим тончайшим механизмом. К примеру, аборт сделала и ему не говорит, чтоб не расстраивать. Он, помнится, стал тогда с ней еще мягче и неназойливей. И Соколов его явно избегал...

Сейчас что угодно можно навспоминать! Парад мнительности. Трибуны рукоплещут...

Сквозь полупрозрачные шторы мутно пробивался свет уличного фонаря. Жена спала. Ее до ягодицы оголенная нога, полусогнутая в колене, выглядывала из-под одеяла. Почти безукоризненных форм нога и бедро — недаром он так гордился ее сложением и обожал, когда она носила обтягивающее. В таком она его волновала. А если оставались наедине, то неизменно возбуждала.

Парад мнительности? Еще чего! Как в старом анекдоте: муж застает жену в постели с любовником, а та морщится — ну вот, опять начнутся подозрения, упреки...

Ладно, не надо себя обманывать, цепляться за соломинку: дело ясное. Не он первый, не он последний. Через одного, и у всех по-разному. Но так?! Целовать ноги — на все наплюю?! Даже, если сказано ради красного словца, фигурально... Какая же это должна быть страсть! Доставшаяся не ему, Дмитрию. Нечеловеческая, самоубийственная, действительно — первобытная... Можно себе представить, чем она с ним занималась!.. С заслуженным мастером по этим делам Соколовым! Что вытворяла и каким образом его ублажала! Господи! Старого, дряблого...

Совсем недавно один из сослуживцев Дмитрия, застав жену в пикантной ситуации, или как выражались во времена исторически от наших не столь отдаленные, в момент прелюбодеяния, крепко ее поколотил. Так крепко, что ей пришлось приводить себя в порядок в районной поликлинике. Хорошенько досталось и любовнику. Потом он, сослуживец, здоровенный парень, демобилизованный офицер, прошедший Афган, навзрыд плакал перед Дмитрием: «Убить ее, суку, мало, но что делать — люблю ее до невозможности, шалаву...» Несколько дней спустя после бурных выяснений, мольб о прощении и клятв верности на всю оставшуюся жизнь, они помирились, сослуживец повеселел, и все в этой семье вошло в норму.

«Не понимаю таких мужиков, — рассказав эту историю жене, возмущался Дмитрий, — Как можно избивать женщину?! Тем более, если любишь ее »до невозможности». Нормальный мужик поворачивается и уходит...»

«Часто прощают, — сказала Соня, — Мужчин ведь прощают? Почти всегда. Бывает, что и женщин тоже».

«Есть вещи сильнее любви, — раскипятился Дмитрий, — Элементарное мужское самолюбие, наконец. Легче всего — ах, люблю, ах, не могу! И ни о чем не думать, ничем не мучиться, лишь бы все продолжалось. Скотство. Я бы и секунды не задержался на его месте. Побрезговал бы! Женщина, и не с какая-то случайная, а жена... с кем-то... так же, как и с тобой... И кто-то ее... так же, как ты... И она — другого, как тебя... Бр-рр!»

Соня ничего не ответила и переключила разговор на другое.

Эта мысль возникала у него не впервые, и он был уверен, он знал определенно, как знают о неминуемости смерти, что ни при каких, даже самых злостных, непозволительных обстоятельствах, ни за что и никогда не поступит, как его вояка-сослуживец. Нет, не о побоях речь — тут ясно. Есть вещи, которые простить, утопить в оправданиях, растопить и переварить в чувствах, в желаниях, влечениях он просто не в состоянии. Даже если очень захочет. В силу своего характера и привитых с детства представлений о любви, верности и имидже настоящего мужчины.

Это были редкие глубоко теоретические изыски по поводам, связанным с чужими семейными делами-проблемами, и в его воображении они никогда не воплощались в образ жены. Только в расплывчатый облик абстрактной изменщицы. И ни разу не возникал даже проблеск мысли, что эта до приторности, до неприличия банальная тема, извечная спутница человеческих взаимоотношений, переполнившая — дальше, кажется, уже некуда — историю, фольклор, литературу, кинематограф, быт, может когда-нибудь хищно вломиться в его собственную судьбу. И обжечь, как, обжигает девяносто процентов кожной поверхности. Что фатально для жизни. Несмотря приторность и неприличную банальность...

Он считал себя везунчиком, особенно в личной жизни: как удачно складывались семейные дела! Так бывает у одного на сто тысяч!

В нем жило особое чувство, не поддающееся определению при помощи автоматически употребляемых слов. Оно окончательно угнездилось в его душе после случая, произошедшего около пяти лет назад. Он попал в аварию, отделался в общем-то достаточно легко, хотя находился в полуметре от того света. Именно этого расстояния не хватило рылу громадного грузовика, влепившемуся в легковушку, в которой он располагался в качестве пассажира.

Удар пришелся по багажнику, никто, кроме бедняги-машины, увечий не получил, если не считать разбитого Диминого лица и несколько болезненных ушибов, приобретенных другими частями тела от твердых деталей салона. Тем не менее «скорая» буквально насильно отвезла в его больницу, там его продержали несколько часов, большую часть которых заняли перестраховочные процедуры, вроде рентгена, ощупываний и вопросов — «больно-не больно.» Примчалась, оставив грудного ребенка на соседку, крепко напуганная жена и, увидев в приемном покое перебинтованного Диму, неподвижно распластанного на лежаке в раздумьях о бренности всего сущего, с плачем бросилась к нему: «Димочка! Родной мой, миленький!..» И в тот миг он остро почувствовал, как бесконечно дорог он этому существу и как плотно срослись их жизни, вроде стволов деревьев, — бывает такое иногда в лесу — так плотно, что стали сплавом, который так просто не разделишь, не превратив под тысячами градусов в первородную жидкость. Почувствовал, как никогда не чувствовал до этого, издавая сам и слыша в ответ нежнейшие, проникновеннейшие слова и звуки.

Жена во сне сладко всхлипнула и резко повернулась на спину. Прядь её волос безмятежной волной прокатилась по его по лбу и темным веером улеглась на подушке. Наверное, почти так же мотнула она головой тогда, так же взметнула волосы, на миг полузакрыв ими лицо... В то мгновенье, когда клацнул объектив Соколовского фотоаппарата... Бретелька легкой ночной рубашки сползла на плечо, наполовину приоткрыв грудь. Молодую, крупную, налитую грудь. Когда он ощущал под ладонью ее созревшую упругость, когда губами теребил затвердевший нетерпеливый сосок, то, даже утоливший желание, умиротворенный, изнемогал. От обожания, от самого факта полного безоговорочного владения. Фантастического, нереального факта...

Больше этого не будет. Не будет больше того, без чего, как казалось совсем недавно, не будет для него самой жизни.

Чепуха! В конце концов, она не единственная женщина на планете, в стране, в городе... В его институте, наконец, где, их, кажется, почти две с половиной сотни. Не надо на нее сейчас смотреть. Незачем дергаться. Это уже не его женщина...

Как ей сказать? И когда? Ну, «как» — понятно. Спокойно, с достоинством. Попросить собрать его вещи. С невозмутимостью истукана переждать рыдания, объяснения, мольбы. Впрочем, вряд ли она будет рыдать и о чем-либо молить. Она скажет: и ты поверил? Она подожмет губы и скажет: не желаю с тобой на эту тему говорить... Не буду выяснять, обсуждать, влезать в подробности. Если ты поверил, значит, грош тебе цена, значит ты, такой же, как все, можешь убираться! Наверняка так скажет. И он будет чувствовать себя виноватым, как ласковая домашняя собака, случайно в игре зацепившая клыками обожаемую хозяйскую руку. Как уже было у них не раз, но только по другим поводам. И, наверное, не только у них. Тактика женского инстинкта. Проблема обороны-нападения. В одной статейке он прочитал совет женщинам, попавшим в подобный переплет: если муж не был очевидцем измены, не «держал», так сказать, «свечку», то ни в коем случае, ежели желаете сохранить семью, не сознавайтесь. Любой мужчина в глубине души ужасно хочет объяснить все безумным стечением обстоятельств. И очень рассчитывает, что вы ему поможете. Обижайтесь, обвиняйте, издевайтесь, но только не сознавайтесь, даже если вы приперты к стенке, даже если все очевидно и у вас — ни фактов, ни аргументов. Ваш единственный и безотказный аргумент — возмущение. В смысле — опять упреки, подозрения... Дурацкий анекдот, но в психологической точности ему не откажешь.

Нет, надо будет просто сказать: я все знаю, собери самое необходимое. Разговоры потом. А вот «когда потом» — вопрос! Хороший вопрос, потому что, как только всё выложишь, тут уже нельзя остаться и на минуту. Это ненормально — все выложить и остаться... Это мерзко, это противоестественно! Уйти можно к родителям. Но в их конурке, где даже раскладушку поставить негде, в их комнатенке в коммунальной квартире с тремя соседями можно перекантоваться сутки, пусть двое от силы... Отец только-только приходит в норму. Двое суток, а дальше? Сначала нужно подготовить тылы... Вероятно, можно будет договориться насчет перевода в один из трех филиалов их института. В другой город. Там дадут общежитие. Или снять комнатушку. Но это месяца через три в лучшем случае. Раньше конца года не отпустят: масса вещей, которые надо подогнать, довести до ума... Значит, все это время жить вместе, не подавая виду? И чтобы — все, как прежде? Обцеловывать, как прежде, от кончиков пальцев ног до бровей... растекаться киселем под ее ласками, нежничать, улыбаться, сюсюкать — малышка, лапка, котенок?.. И чтобы мускул не дрогнул, чтоб не проявилось во взгляде, жесте, слове. Лишь бы не заподозрила... В силах ли это человеческих? В силах ли человеческих, когда известно все, как... как они... что они друг с другом вытворяли... Тьфу! Лабиринт. Сказать? Хороший вопрос, потому что, как только всё скажешь, выложишь, тут уже нельзя остаться и на минуту. Это ненормально — все выложить и остаться. Это мерзко, это противоестественно! Мерзко не подать виду и остаться, мерзко сказать, что знаешь и — остаться... И сразу, наотмашь тоже не разрубишь... Расклад для психопатов! Уйти невозможно, а остаться еще невозможней. Одно только, черт побери, возможно. То, что выбрал Димин сослуживец. Не такой уж, наверное, неподходящий вариант. Тот хоть что-то сделал. Но для этого надо было родиться не Дмитрием Фастовским, а одним из миллионов других, которые могут...

Как-то в компании, собравшейся по какому-то не очень значительному поводу, одна почтенная дама в возрасте менопаузы, сидя рядом с мужем, после пары рюмок водки к Диминому изумлению вполне всерьез вздохнула: «Ох, сколько я в жизни пропустила! Я бы не против попробовать групповой секс!..» Господи! Какие только не водятся черти в этих благопристойных омутах!

Это же гадость, остаться даже на час, зная, что они вытворяли!.. Ему такое и не снилось. Представить невозможно, что они вытворяли...

Но все же представил.

Представил кадры из виденных пару раз порнофильмов. Даже не фильмов, а эпизодов. Не самый любимый им вид искусства. Но только действующим лицом и одним из партнеров умопомрачительных сценок теперь была жена. А вторым партнером, разумеется, — Соколов. На большее фантазии не хватало, но и этого было предостаточно... Ему бы кусочек, ошметок, только бы крупицу того, что испытал Соколов с ней, с этой безмятежно почти вплотную к нему лежащей загадочной, полногрудой, теплой женщиной...

Нет! Успокойся, идиот! Ничего, кроме отвращения и презрения ты к ней никогда испытывать не будешь!

Какие три месяца!? Причем здесь три месяца! Уйти можно на вокзал, на скамейку в парке, в пустующий подвал! Снять угол за занавеской у нуждающегося пенсионера! Молодой, здоровый — какие проблемы? В этом ли дело? Почему нельзя сразу? Рубануть — и конец. Утром... через час... сейчас! Разбудить — давай пустой чемодан, стерва! Почему нельзя?

Потому...

Родители — не надышатся на невестку. На умницу-красавицу. На любимую-ненаглядную. Они ее знают с рождения, и всю жизнь, еще с оттепельного школьного отрочества, дружат с тещей и тестем. Они счастливы за сына. У сестры не сложилось, так хоть у Димочки — по самому высшему классу. Образцово. Отец после инфаркта: для него такой стресс — прямой путь туда. Грядущая новость его просто убьет.

Это родители... А дети?

Он обожал детей: мальчишку трех лет и девочку шести — в следующем сентябре в школу. Обнимая их, сжимая их ладошки, ощущая под рукой во время купанья их тельца, вытирая попки после горшка, думая о них, разговаривая с ними и слушая их, — таял, плыл в пароксизме почти патологической отцовской любви. А в командировках не мог дождаться момента, жил тем моментом, когда, наконец, увидит, обнимет и прижмет к себе. Всех троих. Она, при ее-то портрете-кондициях, одна не останется. Дико сознавать, такое просто немыслимо: кто-то другой, какой-то чужой мужик будет жить с его детьми в одной квартире, укладывать их спать, причесывать, играть, барахтаться с ними на диване и ковре, возить их верхом на спине, проверять дневники и учить буквам... А то и шлепнет... Ударит! Его ребенка! И Олька или Сашка будут жалобно-жалобно плакать. Навзрыд! Захлебываясь! Им будет больно! Больно! Его детям! Да если хоть пальцем!.. Он же измолотит в пыль, в щебенку этого гада! Ни дня, ни единого часа не сможет он без своих котят! Они должны жить, спать, дышать, шуметь рядом с ним! Его дети обязаны быть счастливыми! Рядом с ними должен быть он, отец. Всегда. Так же, как и мать. Вот эта женщина, лежащая рядом...

Еще никогда в жизни не испытывал он такого возбуждения. Он набросился на это одуряющее тело, словно сбежавший из зоны после пятилетней отсидки истомившийся бугай, блатной жлоб на молодуху у края колосящегося поля. Ничего другого — только добраться!.. Добраться до той, до другой женщины, женщины с фотографии, женщины-наваждения, женщины-причуды, женщины-бестии. Достичь, коснуться хотя бы кончиками пальцев липкого, порочного, беспроглядного, дразнящего чернотой и неизведанностью колодезного дна.

Через минуту-другую наполовину проснувшаяся изумленная жена — такого у них с мужем никогда еще не было — тоже возбудилась. Она привычно раздвинула ноги, и он, ощутив ее привычную страсть, привычную нежность, привычные ласки, понял, что никогда не доберется до той, соколовской женщины. Отвращение, брезгливость и наслаждение, — эта смесь придавала ощущениям болезненную остроту. И уже в конце пришло презрение к себе — животное!

 

Прошли годы. Многое ушло, многое пришло, многое изменилось. Дмитрий с Соней. В других временах, в другой жизни, но с прежней женой.

У них отличная семья. На зависть и в пример друзьям, родственникам, соседям. Дети подросли, и он по-прежнему в них души не чает. По-другому, чем тогда, когда они были малышами, но с не меньшей силой. Старики, как и годы назад, обожают свою энергичную невестку — умницу и красавицу.

Дмитрий иногда вспоминает те жуткие вечер и ночь, ту мучительную неделю, тот препаршивый месяц... Иногда, но очень-очень редко. Жена до сей поры не подозревает ни о чем. Факт для Дмитрия важный и успокаивающий, потому что — вопрос самолюбия. До тех пор, пока у нее и в мыслях нет, что он обладает этой тайной, его самолюбие — девственно.

Где Соколов, что с ним — ему неизвестно. После встречи в больнице он видел его всего несколько раз. Издалека. Опираясь на трость, то, что осталось от Соколова, крошечными шажками с настойчивостью сомнамбулы передвигалось по асфальту бульвара. От скамейки до скамейки. Соколов с корчагинской самоотверженностью пытался вернуться...

Во время одного из этих жалких променадов Дмитрий подошел к нему — «привет!» Потянуло. Что-то необъяснимое. Точку что ли поставить в тогда еще крепко его бередящем жизненном эпизоде? Что положено говорить в таких случаях? Как дела? Как здоровье? Дмитрий ничего не сказал. Только — «привет». Ничего не почувствовал: ни злости, ни злорадства, ни жалости...

Соколов обрадовался, заулыбался, действующей рукой долго жал его плечо и восторженно мычал. Совсем старик, развалина, полу-идиот...

Изменяет ли ему Соня теперь? Кто знает: баба соблазнительная, темпераментная... А зачем знать? Завязано-перевязано в его жизни еще больше, чем тогда. Так что, знать — себе дороже...

ЭпизодЛюдаWait for me — Дела семейные

Стихи — Проза

Альманах 1-07. «Смотрите, кто пришел». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,4 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Модные тенденции http://makosha.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com