ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр БАРДИН


WAIT FOR ME

 1    2    3

..............................................................

Позвонит домой не только Эдька. Позвонят своим близким и любимым из небоскребов-близнецов, из самолетов-бомб... Позвонят невестам, женихам, мужьям, женам, детям, матерям — я тебя люблю. «I love you». Может, это он, Эдька, будет падать с сумасшедшего верхнего этажа? Выбросится из окна своего горящего офиса, чтобы хоть что-то от него осталось? Хотя бы маленький, пусть совсем-совсем малюсенький несгоревший кусочек — косточка, ноготь, прядь волос... Для отдельной, не братской могилы. Куда бы могла придти Галя с подросшим сыном. Это он, Эдька, будет лететь камнем сквозь черные клубы дыма и ослепляюще красные протуберанцы? Или другой? Никто никогда не узнает...

Вечером, одиннадцатого сентября, в Манхеттене будет многолюдье и тишина. Удивительная тишина при таком скоплении людей на улицах, площадях и скверах. Множество молчащих людей и странно пахнущий воздух, пропитанный сизым дымом...

 

Так будет. Но — потом, потом, потом... А сейчас Эдька с Галей стоят неподалеку, прижавшись друг к другу, полуобняв друг друга за талии, и что-то неспешно обсуждают. А может быть, говорят один другому нежности. Господи, как им хорошо!

А Женечка сейчас в Питере. Там — субботняя ночь. Наверное, гуляет со школьными друзьями. Можно представить, как ей в эти минуты хорошо тоже...

 

А вот сидят рядышком, держась за руки — ладошка в ладошке, умиленно наблюдают за происходящим, улыбаясь всем и всему вокруг, аккуратненькие, ухоженные и наглаженные, слегка усталые, но очень счастливые «одуванчики». Мать и отец.

Папа умрет первым. Через три с половиной года после этого пляшущего, хохочущего, поющего августовского вечера. Спустя четыре месяца после юбилейного торжества — их с мамой золотой свадьбы. Им устроят не просто громкий сабантуй в русском ресторане, не просто вечер с тостами и танцами, это будет гулянье с сюрпризом, «сюрпрайз-парти», как говорят здесь. В его подготовке, в семейном, по сути, заговоре, будет участвовать он с женой, сын с невесткой, дочка, да и друг с супругой тоже не останется в стороне. Тогда, впервые после гибели Жени он увидит улыбки на их лицах. Едва заметные, штрих-пунктирные, но хоть что-то для начала... Женя у них единственная. У Эдьки останется младший брат. Сейчас школьник, а ко времени золотого родительского юбилея — уже студент. Спортсмен, художник, поэт, музыкант — мастер на все руки, ноги и голоса. Тоже поучаствует. Договорятся отметить дату в тесном кругу за ресторанным столиком, вернее за двумя, вплотную сдвинутыми; сказал родителям, что решили ни кого не приглашать: ни родственников, даже близких, ни друзей, даже старых и верных, ни соседей, даже добрых. Только — он с женой, внучка и внук. И все. Сугубо по-тесносемейному. Невестка почти что на сносях — ей в безалаберном, оглушительном ресторане нечего делать. Вы не против? Мама с удовольствием согласится, папа поморщится, вздохнет, но промолчит — как бы тоже присоединится... Войдут в ресторанный вестибюль, разденутся, причешутся, прихорошатся. Метрдотель пригласит в зал. Откроет двери. Войдут. В зале будет кромешно темно... «В чем дело? — спросит мама -У них пробки перегорели?» «Ты что не знаешь? — пошутит по обыкновению папа — Это же ресторан! Здесь свет надо заказывать! Включить одну лампочку — доллар!» И вдруг, неожиданно, одновременно с бравурно грохнувшим оркестром и громкими воплями и аплодисментами, ярко, как праздничный фейерверк, вспыхнет свет. И они увидят... Здесь, в украшенном цветами, гирляндами, разноцветными лентами и воздушными шарами зале, будут все, кого родители знали и любили... Даже те, о ком они не подозревали, что они не в Москве, не в Запорожье, не в Белгороде, а уже в Америке. Соседи, друзья, давние сослуживцы, партнеры отца по шахматам, мамины собеседницы по дворовой лавочке... Отцовский приятель и давний сослуживец по кафедре, с которым он не виделся двадцать с лишним лет, приедет из Чикаго, племянница с мужем прикатит на белом «вольво» из Торонто, а мамина ученица, самая способная из всех выпусков музыкального училища, а с тех пор много раз лауреат и дипломант скрипичных конкурсов мирового масштаба, так та специально прилетит аж из Лос-Анджелеса. Все будет тщательно придумано и продумано, четко организовано и отрепетировано: от хоровой речевки, фанфар, шаржей, плакатов и коллажей — они почти полностью покроют ресторанные стены, вплоть до песни с оригинальной мелодией и специально написанными словами — работа Эдькиного братишки-многостаночника. Ну и, разумеется, — оплачено: от авиа и автобусных билетов, гостиничных номеров и доставки к месту действия на арендованном микроавтобусе тех его участников, кто не сможет сделать это самостоятельно. И все собравшиеся, а будет их больше сотни, рассредоточившись у большого, буквой, «П», стола, составленного из множества столиков и заставленного обильной снедью и бутылками разнообразнейшего дизайна, будут громко невпопад скандировать, аплодировать, а кое-кто и визжать, как это раньше было принято среди американских подростков, чтобы выразить неуемный восторг, а теперь — у всех и везде...

Мама сядет на стул и заплачет. А папа, насмешливый, ничему никогда не удивляющийся, ничем никогда не вышибаемый из равновесия, вроде специально обученной кавалерийской лошади, которой стреляй над ухом хоть из пистолета, хоть из пушки — бесполезно, будет долго растерянно чесать потылицу: «Люды добри, шо ж це робыться! Га?» От папы он уже лет тридцать не слышал ни одного украинского слова... Это тот случай, когда потрясение можно назвать счастливым. На то и сюрпрайз-пари. А мама свой тост начала так: «Дорогие наши! Спасибо! Редко, у кого жизнь кончается таким аккордом!»

На похоронах у отца, закоренелого атеиста, будет верховодить раввин. А кто еще, скажите, должен командовать на похоронах у Васи? Здесь — без вариантов. Документы в этих случаях не просят, а если и да, что из них можно узнать? Только одно — гражданин Соединенных Штатов Америки. Ну, разве еще — пол и место рождения. Пол — «М», место рождения — Украина. Есть теперь такая страна. И все. Хотя и раввин, и некрашеный гроб, и покрытые головы — проформа. А вот шикарные многолюдные поминки в русском ресторане — не проформа. Это — по-папиному. В том самом, кстати, ресторане, где четырьмя месяцами ранее затаится, а потом взорвется ярким светом, громкой музыкой, аплодисментами и веселыми визгами сюрпрайз-парти.

Перед тем, как крышку гроба, тихо лязгнув, навсегда запрут металлические задвижки, мама прошепчет, низко склонившись на недвижимым посеревшим лицом: «Жди меня, Васенька...» Когда-то, три года назад, ее внучка тоже просила: «Wait for me». Здесь другой случай — дождутся.

 

Мама переживет папу почти на год. Она еще успеет погулькаться с правнучкой. Попросит не устраивать ей пышных похорон и разгульных поминок. Пусть будет поскромнее. Хороший участок на двоих на недальнем кладбище они с отцом купили загодя, еще лет, наверное, за пять до папиной смерти. Во всяком случае, сейчас, когда гуляет эта свадьба, свадьба их внука, два места на кладбище, на сухом пригорочке, неподалеку от центрального входа, спокойненько их дожидаются. И задаток за памятники внесен тоже. Чтобы, когда случится, поменьше у их родных-близких болела по этому поводу голова. После маминых похорон они скромно соберутся в родительской квартире. Теперь уже бывшей. Которую через несколько дней надо будет освободить от мебели, а ключи отдать суперинтенданту. Соберутся, как она и просила, только самые близкие, не более десяти человек.

Но это будет потом... И об этом еще не знает никто.

 

Вообще, с поминками как с общественным явлением у него связаны особые чувства. Скольких похоронил, скольких еще предстоит, но всегда старался не оставаться на послепохоронные застолья. И будет стараться избегать в дальнейшем. Исключая, конечно, мамино и папино. Здесь уж, понятно, придется. Поминки с возлияниями и плотной заправкой — они теперь и у евреев тоже, хотя сие мероприятие, во всяком случае, в таком виде, не в иудейской традиции. Ни в исторической, ни в религиозной. Не слишком, правда, противоречит, не очень оскорбляет, просто — другое. Ну и ладно: какие счеты-строгости — чего только не наворочено-намешано за века.

В четырнадцать лет ему пришлось испытать по этому поводу изрядный шок. В бурную августовскую грозу утонула его троюродная семнадцатилетняя сестра, в которую был тогда тайно влюблен. Красавица, недотрога, общественница. И отличная пловчиха. И где утонула! В утином пруде, исплаванном, изнырянном до последнего сантиметра. Назавтра она должна была уезжать в Белгород. Поступать в педагогический техникум. Прыгнула в воду с обрывистого бережка, откуда они все с детства прыгали неисчислимое множество раз, и она, наверное, тоже не меньше. Прыгнула и не вынырнула. Был вечер и бурная гроза... Как-то она ему сказала, что любит плавать в такую погоду. Сквозь страх. Воспитывает в себе мужество. Парень, что с ней был вместе, испугался, бросился за людьми. Минут через десять к пруду прибежало несколько мужиков, живущих неподалеку, попозже на берегу собралось полсела, ее вытащили из воды, долго потом делали, не прерываясь, сменяя друг друга, искусственное дыхание, через час, по бездорожью, с помощью колхозного трактора приехала «скорая». Не откачали — видимо, поздно, вытащили. Всего неделю назад он прощался с ней на станции. Поезд стоял две минуты. Она чмокнула его в щеку и взяла обещание, что он обязательно на следующий год приедет к ним в село на каникулы. Он приехал, но не через год, а через неделю. На похороны. Вдвоем с отцом. Успели — прямо со станции на кладбище.

На поминках почти все перепились и принялись бить парня, с которым утопленница была на пруду в позавчерашнюю грозу, считая, что смерть девушки — его прямая вина. За него вступились родственники и друзья, заодно стали колотить и их. Никого не убили, никого сильно не покалечили, но поминки, надо сказать, получились достаточно кровавые. В основном, от крови из разбитых носов, рассеченных десен и губ. Была сломана одна рука, выбито неподсчитанное количество зубов. Досталось и отцу — разнимал. Впрочем, возможно, если бы не отец, кого-нибудь и на самом деле убили бы или крепко покалечили. Только он смог утихомирить страсти, хоть и с громадным трудом. Его и в этой деревне, и в селе под Запорожьем — боготворили. На участкового, что-то пытавшегося предпринять, не обращали никакого внимания. Впрочем, участковый сам был пьян в драбадан.

Он всегда с жутью и отвращением вспоминал тот день. И не саму драку, — видел он потом и не такое — жуть брала из-за повода, времени и места. Вот поэтому для него тот послекладбищенский мордобой стал шоком в квадрате. Назавтра все собрались опять. Как ни в чем не бывало. Доедать-допивать. Мирно допили-доели, шепелявя говорили хорошие слова о безвременно усопшей. Застольные ряды, как знаками препинания, перемежались пятнами бинтов, пластырей и кляксами зеленки на лицах... И тот парень был среди них. Невредимый — вовремя убежал.

Зарубцевалось...

Долго, много недель, а может быть и месяцев, будет ему пусто и муторно без «одуванчиков» — мудрой рассудительной мамы, любимицы всех, кто ее знал, никогда не думающей о себе, типичной еврейской мамы, бабушки и жены-«квочки», и папы, ее вечного рыцаря и обожателя, бывшего бравого пограничника, щирого русака, хохмача и балагура. И, между прочим, что давно всеми забыто, кандидата технических наук.

Но это — потом, потом, потом... А сейчас... Сейчас они сидят рядышком, держа друг дружку за руки — ладошка в ладошке, умиленно наблюдают за происходящим вокруг, улыбаясь всем и всему, ухоженные и наглаженные, усталые и счастливые...

 

Хорошо!

 

Папа новобрачной, седой элегантный красавец, образец обходительности и ненавязчивости. Порода! Помесь аристократа с демократом. От его всевидящего ока ничего в этом дворе не ускользает: он замечает все и поспевает везде. И при этом — как бы походя, неспешно прогуливаясь от группки к группке. Где надо, быстренько распорядится — и обслуга мчится исполнять, кому-то обворожительно улыбнется или озорно подмигнет, возле кого-то задержится, с кем-то пошутит или, если это дама, скажет комплимент, кого-то по-приятельски потреплет по плечу... Роль обаятельного хозяина и главного ответственного лица успешно протекающего мероприятия исполняется им блестяще. Батяня-комбат.

 

Приблизительно через полгода после окончания Иракской войны, или, кажется, на пару месяцев попозже, во время обильного декабрьского снегопада, он попадет в автомобильную аварию и крепко в ней пострадает. Немногие будут верить, что он вообще выкарабкается, — такая малость живого от него останется. Он пролежит больше месяца в коме, потом еще, парализованный, долго-долго в специальной кровати, и лишь после нескольких относительно успешных операций его перенесут в инвалидную коляску. Очень уж подозрительной будет казаться та авария на ночном заснеженном хайвее: ни с того ни с сего в новеньком, еще не отъездившим срок своей гарантии «феррари» откажут тормоза. Семье предстоит долго судится с фирмой-производителем, с дилерской компанией и еще с какими-то конторами, предъявив им иск на многие миллионы долларов, и будет казаться, что тяжба не закончится никогда. Уже потом он услышит мельком, что имя «свата-мэхэтунэм-daughter-in-law's-father» газеты свяжут с контрабандой уникальных экспонатов из разграбленного в Багдаде национального музея. Будет там фигурировать и интернациональная криминальная группировка, и ротозеи-таможенники, и хищники-коллекционеры в ранге мультимиллионеров, и доблестный Интерпол — темная и запутанная завяжется история... В конце концов, газетный шум уляжется, экспонаты отправят в Багдад, а дело спустят на тормозах. Не на тех ли, новенького «феррари»?

До этого случая они будут видеться редко. Несколько раз встретятся у детей по поводу семейных событий: новоселье, появление внучки — по разу, и два раза — дни рождения. И еще как-то под предлогом исполнения родственного политеса, но движимый совсем иным побуждением, затаенным, скрываемым от самого себя, он приедет в этот дом, в котором сейчас красиво гуляет свадьба. Приедет один, без жены, навестить недвижимые остатки седого красавца, «свата-мэхэтунэм-daughter-in-law's-father». Они с ней выйдут из комнаты, которая надолго станет домашней больничной палатой и перейдут в гостиную. Она принесет кофе, они сядут за инкрустированный столик напротив друг друга, а потом вдруг, будто вкинутые невидимым и неслышным взрывом, неожиданно, опрокинув тонконогие стулья, бросятся навстречу друг другу, приникнут один к другому на несколько секунд, на несколько столь кратких мигов, что от этого объятия не останется почти ничего — было ли? — только ускользающее ощущение тоненького, натянутого скрипичной струной, тоскующего тела. Она резко оттолкнет его — все! конец! Ей и так замаливать этот секундный грех все оставшиеся годы!.. И когда они вновь сядут за кофейный столик, она уберет свои ладони из его ладоней, и они долго, почти до полуночи, будут молча сидеть за инкрустированным кофейным столиком друг напротив друга, не прикасаясь друг к другу, не отрывая глаз друг от друга, и плакать, беззвучно, одними глазами, зная невозможность для себя ничего другого. Ни губ, ни прикосновений, ни звуков, ни слов — люблю, хочу, хороший мой, желанный мой... Ничего. Совсем ничего. Только она — раненная, обессиленная, но все еще сокрушительная женственность. Даже не пытающаяся — бесполезно! — вырваться из многовекового островного заточения. Потому что цена — не осуждение своих, не упреки католички-совести, не отчаяние, а — жизнь и смерть. Это она — благочестивая Сицилия, хранительница чести клана, рода, семьи и, в первую очередь, чести главы дома. До тех пор, пока то, что от него осталось, будет считаться живым. В какой бы кондиции и в каком бы виде оно ни находилось. Сколько? Да хоть еще целое столетие!

Но это будет потом. А сейчас она, провожая кого-то из покидающих свадьбу первыми, обаятельно и слегка отрешенно улыбаясь, грациозно рассекает безалаберную свадебную круговерть, и, столкнувшись с ним случайным взглядом, улыбается ему тоже. Как всем — отрешенно? Случайно? Или чуть-чуть иначе?

 

Необыкновенно хорошо!

 

Через несколько лет, а если точнее — через восемь, в его квартире раздастся телефонный звонок... Кто знает и кто думает, и кому нужно знать, что случится с ним, с его близкими, знакомыми, и вообще, с человечеством, через такую прорву лет? Через восемь лет позвонят из медицинского офиса: зайдите к доктору, пли-из... постарайтесь по возможности быстрей, лучше всего на этой неделе, пли-из... Я же был три дня назад... Случилось что? Нет, ничего страшного, не стоит слишком беспокоиться... заранее... Просто доктор хочет повторить ваш анализ... Перепроверить — что-то ему неясно... Что-то ему не понравилось... Пли-из...

Ему останется чуть больше двух лет.

 

Но это будет потом, в необозримом далеке, через прорву лет. А до той поры сколько еще будет августов! Сколько бархатных вечеров с бурной музыкой, бесшабашными танцами, смеющимися лицами, цветные всполохами, молодежными играми, — праздников. По таким же, как и сегодня, поводам. И по другим тоже. И будут прыгать, бегать, танцевать и дурачиться дети, и засыпать, устав, на диванах, креслах, составленных стульях и автомобильных сиденьях... И эти, сегодняшние, но уже подросшие, и новые — смешливые и серьезные, пухленькие и худенькие, но все и всегда потешные и обаятельные... И среди них скоро, через пару-тройку лет — его внучка. И Галин Эдик. И в два, и в семь не по возрасту рослый — в папу. А потом, попозже, среди них запрыгает-засмеется внук. От дочки-одиночки. И от ее бесследно исчезнувшего румына-бойфренда, который несколько лет будет морочить ей голову венчальными посулами... «Ну и хрен с ним!» — скажет она почти безразлично. Похоже, что и на самом деле ей будет — «хрен с ним». Как, впрочем, и с предыдущим, и с последующим. Вторым, четвертым, шестым... «Wait for me...» Но это будет потом. Когда все, что сегодня зовется будущим, станет настоящим. А затем — прошлым...

 

А сейчас... Сейчас конец августа, вечер, свадьба сына — праздник... Веселые красивые лица: юные, зрелые и пожилые, забрызганные разноцветными световыми всполохами... Музыка, танцы, смех... Запахи близкого леса... Залив... Лунная рябь...

 

Хорошо!..

 1    2    3

ЭпизодЛюда — Wait for me — Дела семейные

Стихи — Проза

Альманах 1-07. «Смотрите, кто пришел». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,4 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Смотрите велосипед giant 24 дюйма на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com