ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр БАРДИН


WAIT FOR ME

 1    2    3

А через год, уже в украинской, приднепровской деревне, влюбился вторично в своей жизни в плотнотелую смешливую соседскую Зойку. До сих пор сладко томятся в нем те полудетские влюбленности и тот первый поцелуй над вечерним мерцающим Днепром в шершавые неразжатые деревенские губы... И украинский язык он до сих пор отлично знает, хотя уже больше тридцати лет ни с кем и словом на украинском не перебросился. Разве что — раз другой по телефону с дедом и бабушкой. Пока те были живы. Давно уж никого из них нет... Ни родных, ни двоюродных. Ни русских, ни украинских, ни еврейских... Только осевшие могилы со звездами Давида на гранитных потрескавшихся плитах или с почерневшими от времени крестами, с прибитыми к ним медными табличками, на которых уже ничего не разобрать. Нет ни приусадебных яблоневых садиков, ни покатых огородов, ни той рубленой избы, ни той беленой хаты... Ни рассветов, холодящей босые ноги своей росой, ни вечерних туманов над пугающей громадой Днепра, ни знойного полуденного уюта затянутого ряской пруда... Но мама с папой, слава богу, живы, сидят рядышком, умиленные происходящим, аккуратные, ухоженные, при ясном разуме и отличной памяти, — «наши одуванчики», как говорит про них обожаемый ими внук. Непрерывная цепочка обожания. Он будет так же обожать своих внуков...

Сегодня мама живо и выразительно, почти театрально поставленным голосом, продекламировала сочиненные ею стихотворные пожелания новобрачным. Сочиняла она их почти три дня, прихватывая бессонные утренние часы. Волновалась, искала рифмы, проверяла строчки на слух, чтоб не сбиться с размера. Молодец у него мама, умница: он до сих пор после каких-нибудь перипетий — текущих служебно-семейных или глобально-исторических, связанных с судьбой человечества, убеждается, что ее суждения, импровизации, предсказания и советы очень часто, да нет, почти всегда, разумней, чем его собственные. Хотя, выслушав их, он поначалу, сходу, снисходительно фыркает. Один к одному, как теперь у него с сыном... Поумнеет — поймет. Папа уже здесь, в эмиграции, после семидесяти, внезапно для себя и окружающих стал писать маслом. До этого ни разу в жизни не держал кисти в руках. Получается неплохо и много: картины — его коронный подарок всем и всему. Его сочно-яркими, жизнерадостными, с неожиданными элементами сюра, пейзажами, натюрмортами и видами всевозможных достопримечательностей планеты, скопированных с фотографий, завешены стены ближайших синагог, квартир родственников, соседей и знакомых. Зато мучаться над придумыванием для него подарков на все даты, от Пурима до дня бывшего советского пограничника, больше не надо — краски, кисти, рамки...

Мама новобрачной, миловидная улыбчивая женщина, тоненькая и гибкая, как выросший на ветру камышиный стебель, и совсем молоденькая на вид — и тридцати ей не дашь. Он-то знал, что ей тридцать семь: она родила дочь рано, в семнадцать. Когда он с ней разговаривает или находится рядом, даже не обязательно рядом, а в одном помещении, ему становится чуть-чуть не по себе... Его охватывает легкая и, как он надеется, незаметная со стороны, заторможенность. Почему? Абсолютно непонятно. Хотя было это — разговоры, рядом и в одном помещении — всего каких-то пару раз: во время взаимных родительских визитов на предмет знакомства и обсуждения свадебных планов-графиков. Впрочем, обсуждение носило, в основном, протокольный характер: в организационные и процедурные дела родители особо не вмешивались, да и об остальном их не спрашивали, включая разрешение и благословение, — все решал сын. Он парень самостоятельный и организованный. Почти до педантизма. Что, как известно, очень даже неплохо в семейной жизни и карьере. В разумных пределах, разумеется. Последний год, с тех пор, как окончил университет и начал работать, живет отдельно: снимает квартиру. Скромненькую, правда, и машина у него пока не ахти, но для начала, в неполные двадцать четыре, — очень даже неплохо. И зарабатывает нормально. Все в этой жизни, конечно, относительно, в том числе и размер заработка, но, во всяком случае, на свадьбу и первоначальное обустройство ни у них, ни у будущего тестя денег не просил.

Да, это так: при ней ему слегка не по себе... В ее присутствии он чувствует себя, словно под действием легкого наркотика, или как от первой сигаретной затяжки после долгого перерыва, когда приятно и несильно кружится голова. Мелочь в принципе, не стоящая того, чтобы на ней зацикливаться, но все же... А может быть, причина — ее сокрушительная женственность? Она из породы тех женщин, которые, когда смотрят на мужчину или говорят с ним, вызывают в любом из них непоколебимую уверенность, что эта кошечка в него бесповоротно и отчаянно влюблена, и, вне всякого сомнения, немедленно готова к употреблению. Хоть сейчас бери ее на руки и неси за альков на уединенное ложе: будь то холостяцкий продавленный диван или сеновал — в зависимости от времени и места действия... И тем несказанно ее осчастливишь! Впечатление это, однако, весьма и весьма обманчиво. Просто у них, у женщин этой породы, такова манера себя вести с мужчинами — бархатная, манящая, провоцирующе ласковая... Не более. Ни о чем, на самом деле, не говорящая, ничего по-настоящему не обещающая. Одинаковая со всеми мужчинами от восемнадцати до восьмидесяти. Сладкие издержки сокрушительной женственности, основной инстинкт, проявляемый безотносительно к субъекту... Он помнит: была у них одна такая в институтской группе. Несколько его сокурсников, невольно купившись на такую маленькую миленькую провокацию, крепко схлопотали по физиономиям и ребрам от ее двухметрового мужа, игрока городской баскетбольной сборной. Он, хотя тоже поначалу попался на удочку, однако избежал подобной участи из-за всегдашней своей по отношению к женщинам трусости: дальше фривольного трепа дело не пошло.

Папа новобрачной, а теперь их, если по-нашенски, сват, или можно — мэхэтунэм, что тоже, в общем-то, по-нашенски, а по здешнему «daughter-in-law's father», седой элегантный красавец, с первого взгляда внушил ему не то, чтобы робость, а чувство, похожее на почтение. Такое обычно испытывают к своему солидному состоятельному дядюшке. Неудивительно: между ними пятнадцать лет разницы. Возможно, в этом причина. Возможно, в другом... Род занятий у «свата-мэхэтунэм-daughter-in-law's father» весьма загадочный. Он в постоянных разъездах по миру: сегодня — Европа, через три дня после возвращения — Средний Восток, через неделю — Южная Америка или опять Европа... При том, что на большой асфальтированной площадке перед домом, на которой сгрудились автомашины гостей, и вдоль забора, по всему его периметру, настороженно прохаживаются похожие друг на друга смуглые корректные юноши в твидовых пиджаках. Что невольно вызывает кое-какие ассоциации. Тем более, что семейка корнями из Сицилии. Правда, на американской земле корни дали побеги достаточно давно: между окончанием второй мировой и началом корейской войны. А всяческие сицилийские погремушки: доны, семьи, омерты, круговые поруки, одним словом, мафия, или если двумя — коза ностра, все это давным-давно — миф... А мальчиков можно нанять на вечер или на сколько угодно в любой охранной фирме... Для безмятежности свадьбы в общем и безопасности отдельных ее участников в частности.

Резвилась малышня: дети прыгали, смеялись, дурачились... Было здесь несколько потешных карапузов двух-трех лет, были ребята постарше. Итальянцы, когда отправляются на какое-либо семейное торжество, детишек, даже самых маленьких, даже грудничков, дома не оставляют. Ни с нянями, если таковые имеются, ни с бабушками, ни с кем другим. У них без своих чад праздник — не праздник. Они не боятся, их абсолютно не беспокоит, что дети на мероприятиях с громкой музыкой и людским мельтешением перевозбудятся или недоспят. Уже поздно? Ночь? Ребенок устал? Ради бога, пусть клюет носом, пусть спит себе на здоровье: в дело идет любая имеющаяся поблизости мягкая, или не очень, лишь бы горизонтальная, поверхность: кровать, кресло, составленные стулья, на худой конец — автомобильное сиденье. Одиннадцатилетняя сестренка новобрачной порывалась вести себя по-взрослому: игриво вертелась в кругу девушек и юношей, влезала в их игры и разговоры, танцевала в их кружке, и в ней, сипельдявке, миниатюрной и грациозной, явственно проглядывала мамина сокрушительная женственность. В каждой девочке живет женщина...

 

Как все здорово!

 

Заливисто смеется дочка, что-то шепчет ей на ухо симпатичный парнишка, сын их давних, еще со студенческой поры, друзей, живущих нынче в Израиле. Вот они подхватились и, взявшись за руки, направились к танцевальному пятачку. Дай им бог...

Парень уедет домой через два дня. Они проведут их вдвоем, взахлеб, с утра до ночи, в кафе, на улицах, набережных и в скверах Манхэттена... И в течение восьми следующих месяцев дочка будет не меньше трех раз в неделю получать от него письма с описанием прошедших вечеров, дней и утр, с иллюстрациями в виде серьезных, полусерьезных и смешных фотографий: вот он с узи на груди посреди людной улицы, на фоне стеклянной кафешки, вот на броне танка в компании таких же юных и веселых ребят в камуфляже, вот дома, на диване, в обнимку с мамой, папой и улыбающимся псом. И она тоже будет отправлять ему свои фото с подробным описанием каждого прожитого дня: вот она на теннисном корте с ракеткой, вот вместе с пританцовывающими подружками во время баскетбольного матча — группа поддержки, вот их класс на экскурсии в столице, на фоне Капитолия...

Переписка и отправка фотографий будет вестись, конечно же, не по старомодной черепашьей авиапочте, а по Интернету, и чуть ли не каждый день будут они переговариваться в чате... Придется установить в квартире вторую телефонную линию, чтобы вечерами не быть наглухо отрезанными от мира. Они бы общались еще чаще, но, видимо, эксплуатировать штабной компьютер в личных целях, не положено. Хотя изредка будет случаться и такое. Непонятно, как вообще относится к таким вещам тамошнее армейское начальство? Наверное, с пониманием. Любопытно, как называется израильский аналог губы, то бишь армейской гауптвахты? Начальство наверняка относится с пониманием, поскольку ему на этом аналоге сиживать не придется, да и другие военные взыскания он, вроде, тоже не получит. А раз-другой в месяц, во время увольнений, по воскресеньям, он с ней будет общаться из дома, на что практически все его увольнения и будут уходить.

Так продолжится до мая. На летние каникулы дочка соберется в Израиль. Все будет договорено и подготовлено. Там радостно и нетерпеливо будут ее ждать. Их приятели, и, разумеется, не только они... А она, дочка, так вообще, будет сплошным сгустком нетерпения. И постоянно, утром и вечером, напевая, читая, разговаривая по телефону, сидя у компьютера, и даже во время сна, будет светиться особым излучением: аурой первой любви. Но учиться будет хорошо, поскольку именно это станет главнейшим родительским условием для путешествия в далекий беспокойный Израиль. Там интифада... Там много тревоги и крови. В конце апреля его часть отправят поближе к Газе. Он будет участвовать в нескольких рейдах на территории, общение станет реже и в основном по телефону. И вдруг прекратится совсем.

Все, что от него останется после взрыва в сгоревшем бронетранспортере — несколько обугленных фрагментов тела, оплавленный солдатский медальон и целехонький, без царапинки, необъяснимым образом не поврежденный ни взрывом, ни пожаром серебряный брелок, с которым он последнее время не будет расставаться — все это похоронят, как положено по военным традициям. Фрагменты завернут в новенький камуфляж, медальон и брелок положат на левую сторону гимнастерки, возле кармана. Точно такой же брелок-амулет останется у дочки. С выгравированными инициалами, его и ее, и словами «wait for me».

Словосочетание, знакомое сотням и сотням миллионов. Во все времена и во всех поколениях. Миллиарды раз написанное, прошептанное, пригрезившееся... На всех, наверное, языках Земли. Жди меня... Но по-русски звучит совершенно по-особому. Потому что невольно просится продолжение: «...и я вернусь, только очень жди...» Когда-то знали многие. Практически все в стране. От трехлетних до уже с трудом вспоминающих дату своего рождения. Сколько теперь их в живых, сколько их осталось, шептавших, напевавших, грезивших: «Ожиданием своим ты спасла меня»?..

«Wait for me» — все, что осталось. Не спасла. Жизнь, смерть, война — не стихи...

Но это будет потом, потом, потом...

А сейчас, не отрывая глаз от глаз, они покачиваются под медленную мелодию. Единственную, пожалуй, медленную за весь вечер. А вокруг них смеющийся, танцующий, орущий и поющий двор, столы с вкусной едой и разнообразным питьем, чистая трава, музыка, веселые красивые лица, забрызганные разноцветными световыми всполохами, ласковое движение воздуха, запахи близкого леса и покрытый лунной рябью залив — праздник!

Он встретился глазами с женой и кивнул на парочку — не рановато ли нашей-то? Жена, едва пошевелив губами, улыбнулась, и эта счастливая с грустинкой улыбка надолго осталась у нее на лице — все нормально, милый, все хорошо...

 

Все хорошо!

 

Помнится, подобное он испытывал в отрочестве, да и в ранней юности тоже, — ощущение уютности и незыблемости отчего дома, всего их разномастного добротного клана, да и вообще — окружающего бытия...

Так было до поры до времени. И вдруг — посыпалось... Ушли деды-бабы, родные и двоюродные. Одни за другими. Ушли дяди-тети-шурины. В течение каких-нибудь трех-четырех лет. Старые и еще нестарые, балагуры и тихони, степенные и суетливые, тихие и громогласные, попивающие и трезвенники, но все, как на подбор, работящие, все неистовые танцоры и высокоголосые певцы и певуньи. Будто выбило прямыми попаданиями треть яблочного приднепровского села и половину миниатюрной белгородской деревни. И все там стало другим: опустевшим и слегка чужим. Будто выгоревшим... Как бывает после засушливого лета, когда на месте пышных палисадников и жизнерадостных садов, остаются полу-обгорелые кусты и чахлые серые стволы. Приятелей-сверстников разбросало по заводам, стройкам, окраинным микрорайонам... Один спился и сгинул. Другой повесился на сибирском руднике, куда подался на заработки. Двое погибли в Афгане. А началось с утопленницы — троюродной сестры. Красавицы, недотроги, общественницы, его первой полудетской тайной любви... И это была первая рваная брешь в ощущении уютности и незыблемости отчего дома, их разномастного добротного клана, всего окружающего бытия. С того злополучного сентября покачнулся и обрушился его прочный, защищенный от всех напастей, отроческий мир. В какой-то смутный миг он остро и обнаженно ощутился ему ненадежным, шатающимся... Вроде старой хибары, еще недавно уверенной защитницей ее обитателей от непогоды, вдруг, в ненастную ночь, предсмертно захрипевшей под злыми ветряными порывами. Но это чувство было недолгим. Дело молодое — затянулось-зарубцевалось... Нанесло живыми теплыми ветрами свежую почву, снова запестрели палисадники, вырос и повзрослел жизнерадостный сад, зашелестел свежими листьями, закачал сильными ветками... Это — если выражаться метафорами. А если попросту — ворвались в молодость новые ожидания, новые встречи, новые влюбленности... Мир снова стал надежным и обещающим. Пришли новые ночи и дни, закаты и восходы, пронизанные другими звуками, пропитанные иными запахами... А затем — и вовсе настала новая непохожая жизнь в новой непохожей стране.

 

Все нормально, милый. Все хорошо!

 

Неподалеку, прижавшись друг к другу, стоят в обнимочку Эдька с Галей и улыбаются всем. Сроку у Гали — уже под четыре месяца. Правда, ничего еще не заметно.

Через две недели, вечером, одиннадцатого сентября, над громадным безветренным городом повиснет горький, странно пахнущий дым. Это будет запах тысяч сгоревших тел. И среди них — Эдькиного. Он успеет позвонить Гале по своему мобильному телефону: «Галочка! Я в офисе. Мне отсюда не выбраться. Я тебя очень люблю. Воспитай сына человеком. Я люблю вас обоих. Прощайте, мои родные...» Галя ничего не поймет. Она будет на пятом месяце беременности, на две недели больше, чем сейчас, сегодня, на этой свадьбе... И хотя ничего еще не заметно, об этом знают почти все их знакомые и друзья: в наше время, это не скрывают от посторонних, этим гордятся, даже если явно видно, что беременность старше супружеского стажа... Кого это теперь трогает? В то утро она останется дома и, когда в квартире зазвучит телефонный звонок, ничего не будет знать о том, что в те минуты происходит в Нижнем Манхеттене, городе, стране, да и во всем мире, — телевизор в квартире будет выключен.

Вечером пепел над городом будет пахнуть и сгоревшей Женечкой, дочкой его друга и коллеги. Вот они — он и его жена... Покуривают в плетеных садовых креслах, с бокалами красного вина в руках. Жени нет на свадьбе: она в этот августовский вечер, сегодня, сейчас, гостит в Питере, городе своего рождения и детства. Это от нее — шикарная корзина цветов и большая, переливающаяся перламутром, открытка. Через неделю она вернется из Питера веселая и взбудораженная, а еще через восемь дней, солнечным сентябрьским утром, ровно в девять сорок пять утра будет подниматься в лифте на семьдесят шестой этаж одного из близнецов-небоскребов, куда придет устраиваться на первую в своей жизни серьезную работу после окончания колледжа. Ей назначат придти на интервью в десять ноль-ноль...

..................................................

 1    2    3

Вилла ру - официальный сайт виллы www.avilla.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com