ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения БАРАНОВА


Дело мастера

Безымянный поэт морщился и пытался закурить. Чирк-плюх-«Млять»! Морщился и пытался, пытался и морщился. Пальцы — дрожали, солнце и глазные яблоки — закатывались. Навстречу промелькнула девушка, близорукая и немолодая. Поэт поздоровался. Девушка изогнулась. Поэт начал замолаживать, но запутался в половой принадлежности…

Высморкался-вдохнул-прислушался.

«Жизнь удалась!», — апрельские коты, дворники и критик Защечников были счастливы.

Поэт был мучительно трезв, и ему не давали. Точнее, давали, но только сдачу. Или сдачи, что тоже случалось. Последняя муза ушла. Ушла, оставив запах женского белья и раздавленного шоколада. Поэту было грустно.

И вдруг (у поэтов всегда случается Вдруг) появилась Она. Она была красива и казалась прозрачной. Прозрачной до лунности. Как утверждают современники, поэт очень любил слово «лунность» и ванильные рогалики.

Итак Появилась Она.

С этого момента начинается счастье. Счастье, длинной в однотомник. Поэт сжался и выпятил губы. Но Она, она, как всякая баба, не понимала неизбежности чуда.

Она равнодушно разглядывала витрины.

Безымянный Поэт решился.

— Здравствуйте!

Она смерила Поэта и промолчала.

— Не правда ли…

— Смотря что.

Молчит.

«Издевается, издевается стерва».

— А как вас зовут?

Она улыбнулась.

— Рита.

Поэт явно понял, но попытался скрыть.

— Знаете, я не первый год пишу…Но такого…то есть такой, еще не знал…В смысле, не встречал. А глаза… у вас удивительные глаза, Рита. И руки. Я хотел сказать…

— …что вы делаете сегодня вечером. Не так ли?

Безымянный поэт удовлетворенно выдохнул.

Её зеленые, чуть косящие глаза засмеялись.

— Нет, к сожалению, нет. Я... А, впрочем, прощайте.

И ушла.

……………………………………………

Маргарита шла вдоль одинаковых лиц, перебирала желтизну букета и думала, что ей скоро исполнится сорок.

Вишневый

Кажется, она любила вишни.

Вот и все.

Нет, постой, был еще запах. Она пахла ванилью и хной.

Каждый отрезок, каждый сантиметр пах. Невозможно ни смыть, ни затереть.

Вишневый.

А потом она ушла.

Нет, имени я не помню. Помню только вкус. И еще — цвет. Рыжий, неровный. Говорят, у нее был любовник. Любовник не от «любовь», а от «любиться».

Дрянь! Такая же, как.

— О чем ты думаешь? — затягивается.

— О тебе.

— Врешь, — показывает остро заточенные зубы, — о ней ты думаешь.

— О ком?

— О смерти, конечно.

Улыбается.

Не будь дурой!

Целую. Опять вишни, протабаченные вишни.

Нежность?

Ненависть?

Обыкновенный симбиоз. Мне холодно, ей скучно.

Она говорит. Она пьет светлое пиво. Она любит вишни.

— Знаешь, я умру первого июля. Я уже знаю, что.

— Зачем?

— Скучно.

Роняет зажигалку. Наклоняется. И вдруг — лицом в мои ладони. Теплые капли. Дождь — и размытая тушь.

Боюсь. Ее. Себя.

Я — пластилин. Мне нужен ее запах. Ее боль. Ее мир.

«О чем ты думаешь?»

Я.

Она.

Вишни.

— Обещай!

— Всё?

— Страшно.

— Мне тоже.

— Помоги.

— Не смей!

Она хочет, чтобы я сделала это за нее.

Только пару капель. Если я не помогу, она попросит Его. Она решила.

Не могу. Господи, убей меня. Я не могу. Ее жизнь, ее сны.

Я не могу! Я люблю…

Люблю?

Только пару капель.

«О чем ты думаешь?»

Я не могу, я не…

Соглашаюсь.

Идем к ней. Она достает из кармана пузырь. Маленький, зеленый.

Господи, я не могу!

— Не волнуйся, мне перестанет быть больно.

Приносит стакан. Начинает отсчитывать капли.

— Не надо.

— Надо.

— Я люблю тебя.

— Глупо, — прячет глаза.— Помоги.

Я не могу. Не могу. Немогунемогунемогуне...

Падаю на пол. Хватаюсь за юбку. Слезы.

— Истеричка!

Слезы. Слезы и коричневая юбка.

Она отсчитывает капли.

— Истеричка и баба!

Встаю. Отряхиваю джинсы. Прижимаю стакан к ее рту. Пьет.

Прикасается дыханием к моему уху:

— Я тоже, я тоже.

Глаза в глаза. Близко-близко. Две недоспелые, карие, глянцевые вишни.

Вот и все.

Кем она была?

Женщиной, женщиной со светлой кожей и темными ресницами.

Больше я ничего не помню.

Ах да, она любила вишни.

Вечер. Девушка. Туберкулез.

Новелла

Тебе когда-нибудь выворачивало горло терпкой светло-розовой жижей?

Это когда легкие кажутся разорванными на тысячи бабочек, каждая пытается улететь. Вдох шершавее выдоха из-за треска хлопающих крыльев. Может, хотя бы бронхитом болела? Все равно слушай, потому что — туберкулез. Сначала тебе не больно. Нет. Но он уже внутри. Ест потихоньку, с аппетитом. Он в твоей слюне, в следах помады на любимо-небритой щеке. Ты не бойся. Ты же хотела умереть, не так ли?

Вот.

А потом он становится тобой. Навсегда. Точнее на то всегда, которое тебе осталось.

И когда вы идете вдвоем, на самом деле вас четверо. Внутри у Него — «законная» серая мышка, а внутри тебя — маленький черный зверек. Его обнаружат при вскрытии.

Туберкулез.

 

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Так думал Блок в электрическом зареве Петербурга. Так думала неизвестная девушка в городе №. Блоку оставалось 15 лет, девушке оставалось 15 суток. Блок курил и ждал. Девушка откурила и отждала. До того как. Теперь она была занята, она умирала. Блоку надоело стряхивать пепел. Он взял пролетку и куда-то шепотом направил похмельного извозчика. Девушка тормознула такси, протянула деньги, пыталась что-то сказать, но кашель размазал сказанное.

Бессмысленный и тусклый свет делал грязь антрацитной. Рядом волной проносился этил, мужские желания, визг, сырость. Оба поморщились. Девушке слышались затертые «винилы», Блоку — пошловатая цыганщина.

Скука.

Рядом сидящий напомнил, что приехали. Обоих передернуло, но, разумеется, вышли.

Живи еще хоть четверть века. Или три четверти. Как рукав. Также бесполезно. Ресторан и полночь. Их время не меняет.

Блок опять курит, трет покрасневшие веки. Сливочная морось висит киселем. Он просмотрел, когда она вошла. Девушка изучает Блока с интересом. Блок изучает ее черный трикотаж. Его распушенные волосы пахнут, как и положено, ладаном, ее узкие ладони, как и положено, дрожат...

Блок растерян. Она опять исчезла.

Он возвращается к себе. Рифмует, не спит, плачет. Феньки ему кажутся кольцами, синтетическое платье — упругими шелками. Бумага становится Блоком. Тогда он выводит 24 апр. 1906 и засыпает.

Все будет так. Исхода нет.

Кто-то вызвал неотложку. Белая машина. Белый платок. Красный перекресток. Красная кровь. Умный доктор долго шарит ее тело. Какие-то провода. Плачущая соседка. Нательный крест пошлют матери. Волосы, карболка.

Где ключ от ее квартиры?

Скука.

Туберкулез.

Она не дышит. Не бойся. Еще целых 14 минут. И Блок. И незнакомка. И долгие-долгие невские сумерки. Не спрашивай, я ничего не помню. Нет, это не димедрол. Все это будет. Потом. Вчера.

Жил-был динозавр — Дело мастера — Alter-НА (т) ИВЯ хочу, чтобы ты отражалась и др.

Стихи — Рассказы — МиниатюрыЗаметкиАудиозаписи

Об авторе. Содержание раздела

Альманах «ИнтерЛит.01.06». PDF. 1,3 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Альманах «ИнтерЛит.01.06» (с аудио). 10 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Последние добавленные мотоциклы в москве www.motolegion.ru. . Смотрите информацию аренда автомобилей в Краснодаре у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com