НИ-КОМУ-НИ-ДЕЛЬНОСТЬ
* * *
Никто. Никуда. Не делся.
Подмостки все те же. Те же.
Я всё продолжаю бегство
по красному льду манежа.
Призывно стучу копытом,
глаза раскрываю шире.
— Пустите меня на выход.
«Пустите меня!» — пустили.
Пустили — и воздух мятный,
пустили — и ветер свеж...
— Возьмите меня — обратно!
Верните меня — в манеж!
* * *
Здесь всё притворяется мнимым,
здесь всё притворяется мной.
Жизнь пахнет деревней и дымом,
жизнь пахнет бульваром и хной.
Здесь каждый навеки случаен,
здесь каждого бьют напрокат.
Жизнь пахнет свечами и чаем.
Здесь ждут, и живут, и гостят.
Жизнь пахнет... Да чем ни спросили б!
У каждого свойский уют.
Без запаха только Мессия,
которого здесь — продают.
* * *
И кого мне теперь вспоминать?
Не спросили меня, не спасти ли.
Не спросили, когда на кровать
твои руки другую вносили.
Не спросили, когда признавал.
Хотя в принципе может быть хуже.
Ты не поезд. И я не вокзал,
чтобы ждать не-прихода на ужин.
Бог устал — и у Бога дела.
Ночь светла, как пролитое масло.
Ухожу,
оставляя слова,
заменяя столовое красным.
Разговор со смертью
Лужи.
Ветер.
Снова лужи.
Никого.
У смерти насморк.
У нее промокли уши.
У нее украли паспорт.
Смерть молчит,
до слез ревнуя.
Прячет мерзлую макушку.
— Слушай, смерть, а может ну их...
Выпьем с горя.
Как там Пушкин?
Как там Лермонтов — и Бродский?
Что Некрасов?
Всё играет?
Матч «Есенин-Маяковский»
неужели продолжают?
...Смерть задумалась,
кокеткой
примостилась на груди.
И сказала:
— Знаешь, детка,
доживи до двадцати.
* * *
Как много лирики!
Как странно
читать ее, когда простишься.
И слушать музыку дивана,
скупее, чем
церковной мышью
съедать остаток сожалений...
Как много лирики!
Из лени
любовь рождается,
из скуки.
А после надоеда Врубель
её рисует в исступленьи.
Как много лирики!
Я — гений?
О нет,
тот гений,
кто заставит
— сквозь слабость «быть»
и сладость «править» —
звучать бубенчик колокольней.
Как много лирики!
Как... больно...
* * *
Я не циник. Я только цинею.
Становлюсь равно-, просто- и -душной.
Все мои безупречные цели
отсырели, как рыба для суши.
Все мои прошлогодние губы
поумнели и дальше умнеют.
Я ползу по поверхности куба.
Я цинею! Цинею! Цинею!
Поцелуй, если это не мало.
За плечами — гора или море.
Я не циник. Я просто устала
от своих Бесконечных Историй.
* * *
Моя вечность живет в разговорах,
на заборах,
исписанных русским,
на укусах
собак и соседей.
Ты не бойся, родная, доедем!
Ты не бойся,
используя уксус,
можно смыть заржавелость с доспехов.
Словари двадцать-энного века
нам подарят пластмассовый кубок...
Моя вечность в потоке маршруток!
Моя вечность — под столбиком пыли,
в волосах,
голосах
и простудах...
Моя вечность!
Тебя не любили.
Моя вечность!
Тебя не забудут.
* * *
А рукопись горит. Или — «горят».
Не кислород и даже не минуты.
Любое слово — пойманный снаряд,
отправленный далекому кому-то.
А если не горит, то, значит, брак.
Восстановить по вольному замесу!
Не рукопись — расправленный кулак.
Не рукопись — соломенная пьеса,
в которую играет уголек.
Из олова, из стали — всё солдаты.
У истины не измеряют срок.
Для истины не выбирают даты.
* * *
Никто не понял. Некого прощать.
Здесь всё чужое: города и пашни.
Здесь все чужие. Мелочи пощад
бессмысленней раскаяний вчерашних.
Никто не понял?
— Древняя возня.
Как будто хоть когда-то понимали...
Всё тот же раз
всё ту же не-меня
всё с тем же выраженьем выбирают.
Никто — не понял. Время — не придет.
Рябина — догорит всё тем же красным...
Чужим стихам настанет свой черед,
ну а мои, как правило, погаснут.
Телефонограмм
Телефонные баллады одинаковы.
Я пролистываю память: то ли? так ли?
Всё спасенное похоже на Иакова.
Всё погибшее похоже на спектакль.
(Вместо эпиграфа)
* * *
(переговорный)
Я листаю тебя. Листаю!
Так листают — слова и листья.
Так листают — листы и дали.
Так по снегу походкой лисьей
отпечатывают печали.
— Ты любила меня?
— Едва ли.
— Ты простила меня?
— Не слышу.
Телефонная трубка:
Тише!
Ты не смей выдавать обиды,
Ты не смей говорить...
— ...А Лида
поменяла уже восьмого... (*)
(Ненавижу все это!)
— ...Рома,
а когда ты приедешь к маме?... (**)
— Замолчите!
— Молчите сами!
Посредине гудков и будок,
каблуков,
кошельков,
покупок,
посреди чужеродной пыли
я листаю тебя — навылет!
* * *
(мобильный)
— Почему ты молчишь?
— Так... Просто...
— Ты не хочешь, чтоб я...
— АЛЁ!
(А внутри ледяная россыпь:
почему,
почему — её?)
— Почему?
— Я ошибся...
— Хватит!
— Я люблю тебя. Я — твоё.
Тишина.
И по трубке каплет
надоевшее всем враньё.
* * *
(домашний)
Перезванивает.
— Простите,
можно Женю?
— Уже нельзя.
Посреди телефонных нитей
потерялась.
— А если я...
— Перестаньте звонить! Мне больно.
Больно!
Больно!
— А мы могли б...
— Убирайся.
Я всем довольна.
И короткое:
пииииип
* * *
(послезвоние)
Звонки — закончились.
Стихи — закончатся.
Осталась память
и оди-
ночество.
Осталась память
и ожи-
дание.
— Не надо...
— Надо!
Привычка давняя.
«Не-надо-надо»:
привычка древняя!
Единым адом
в едино-
временье!
Единой нитью
навеки связаны.
Звонки — звоните!
Стихи приказаны.
Около 14 января 2006 года
Примечания.
(*) — голос из кабинки 7.
(**) — голос из кабинки 9.
2005-2006. Рифмоглавы и циклы.
«Шерсть» — «Маленькая трагедия» — «Ни-кому-ни-дельность» — «Водораздел» — «Девятая жизнь» — «Выбор» — «Избранное из бранного» — «Анатомия» — «Темная луна». «Послесловие» — «Вне». «Про-зрения»
Стихи, 2007
Аудиозаписи — Проза
