И жалею, и зову, и плачу.
Горек мир отброшенных вперед.
Подарили — крестик на удачу.
Говорят — до свадьбы заживет.
Дым пройдет. И яблоки проснутся.
Редкой птицей вылечу на свет.
Наступает время революций,
как избитый вовремя сюжет.
Наступает.
Солнышко алеет.
Почему-то Ливию бомбят.
И зову, и плачу, и жалею.
Жизнь моя!
Приснись ко мне назад!
* * *
Ты глупый \ грубый.
Дальше некуда.
И некому тебя спасти.
Ты ускользаешь, как молекула
в микроскопической горсти.
Ты выбегаешь как преамбула.
Как примула.
Как маков цвет.
Ты прочностью похож на ангела,
в которых прочности и нет.
Моих стихов отбросив лесенку,
летишь по радуге тугой.
С тобой бывало
даже весело.
С тобой бывало
как с тобой.
(И даже призраки раскаянья
котлы наполнили смолой.)
Холодный \ жаркий, как испарина.
Невыносимый, как герой.
* * *
Мне все равно — кто ты.
Мне все равно — как ты.
Сколько синиц-метров,
сколько ресниц
пройдено.
Не получалось — песни.
Не получалось — факта.
Не получалось — дома.
Не получилось Родины.
Мне все равно — кем ты.
Мне все равно — с кем ты.
Стоит убить вечность.
Стоит убить,
правильно?
Не получалось — веры.
Не получалось — меры.
Не получалось — рифмы.
Не получилось Сталина.
Вечер.
Болтаю.
Лучше
даже с тобой не будет.
Выйти хотела — в люди.
Вышла.
Хотела.
Люди.
Вечер играет белым.
Долгой-предолгой строчкой.
Столько всего хотела.
Не получалось.
Точка.
* * *
И это страшно. Страшно. Ты понимаешь?
Лопнет пружина. Винт соскользнет.
Живой
станет прозрачным. Время сотрет, как
Vanish,
каждое пятнышко, сброшенное тобой.
И это грустно. Вряд ли ты был живее,
чем фотография. Вряд ли уметь хотел.
Что-нибудь чистое. Яркое, как Гилея.
Что-нибудь честное. Горькое, как
Бодлер.
Весь этот полдень-мир с детородной
спесью,
с бомбами, бабами, клубами (все дела)
стоит гораздо меньше твоих депрессий.
Нет никакой поэзии. Умерла.
* * *
Так одиноко,
беззвучно так.
Кажется — жизнь утекла в кулак.
Кажется — льдинка звенит во рту.
Так одиноко —
ни там, ни тут.
Письма, рассветы, печаль горой
не прорастают в душе сырой.
Так одиноко — хоть глаз коли.
Видимо,
сталь у меня в крови.
Липнет, кусает — паук-вдова.
Так одиноко — одни слова!
Языковедение
От тонкого слуха дрожит шапито,
свобода играет в ручей.
Испанский я выучу только за то,
что им разговаривал
Che.
От праздничных истин тревога уму.
Сбегают и сходят за край.
Французский я выучу лишь потому,
что им разговаривал
Май .
Ботинки — идут.
Что ни бег, то полет.
Ищу то ли — где, то ли — кем.
Английский словариком в сумке живет.
Спасибо тебе,
Папа Хэм.
* * *
Мой паровозик со скользких рельсов
сойдет когда-нибудь в облака.
Стреляй — не думай.
Стреляй — не целься.
Да будет нежной твоя рука!
Да будет дом твой всем прочим равен.
Да будут дети, да будет кот.
Мой паровозик,
он так забавен,
его хоть кто-нибудь да собьет.
Так почему же — не ты?
С мишенью
гораздо легче лететь на юг.
Стреляй, не бойся,
мы только тени,
чужие тени в пустом раю.
* * *
Как живая лиса в меховом магазине,
как застенчивый стоик,
как битый атлет,
я дрейфую куда-то на тоненькой льдине
по бокалу плененных,
пленительных лет.
Вот выходит Булгаков.
Он в тертой шинели.
Но откуда шинель?
Гоголь-моголь.
Кресты.
Киев снова в осаде.
Творожат метели.
И безносых убийц проступают черты.
Появляется Горький.
Как бусины яда
на сливовых губах проступает рассвет.
— Оставайтесь на Капри!
На дне, если надо.
Все равно вас затянет,
потянет на след.
Сколько вас,
непослушных,
смешных
или слабых!
Саша-Аня-Марина!
Сережа-Максим!
Пар над супом.
Закрытая в термосе правда.
Меховое манто над упругостью спин.
* * *
Я состою из всего.
Как земная гладь.
Вещи меня ловили, но не поймали.
Ты говорила о жизни.
А, знаешь, ждать —
страшно,
как ночью
в прорванном покрывале.
Запахом свежего сена приходишь в дом
вместо того, чтобы по ветру
колоситься.
Становишься горделивым, как террикон.
Становишься терпеливым, как поясница.
Потом покупаешь книги, тиранишь лень.
Чинишь пружины, винтики, трубы,
дверцы.
Смотришь в новое зеркало — там
кремень.
Идешь к кардиологу — он не находит
сердца.
Ты говорила о жизни.
А почему
битва до смерти реальнее мысли
робкой?
Вечная пьеса с вечно живой Муму
в маленьком цирке под черепной
коробкой.
* * *
Может, я была святой
(прочитаешь — дурой),
своенравной и пустой,
как приток Амура.
Может, я плела силки
словом темнокрылым.
Были радости — горьки.
Шёлкова — крапива.
И глаза теряли счет
соли караванам.
Уходила — как почет.
Возвращала — страны.
Выгорала — добела.
Разбивалась — в дольки.
Я жила! жила! жила!
я жила — и только.
