ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения (Джен) БАРАНОВА


Об авторе. Содержание раздела

ПОЭЗИЯ 2014

ОДИНОКИЕ ТЕКСТЫ

 

 

Ожидание гражданской войны

 

Каждый день все хуже предыдущего.

(в чашке чай, на блюдечке герань)

Господи, пожалуйста, послушай их!

Или этих.

Только перестань.

 

Мне же страшно!

Понимаешь, страшненько,

как любому дереву в печи.

Не хочу, чтоб говорил Калашников,

когда Бах предательски молчит.

 

Не хочу — ни якобы, ни вроде бы.

Все как есть — не бойся, говори!

 

Помолитесь кто-нибудь о Родине.

У меня закончился тариф.

20.02.14

 

 

 

Годар

 

Он приходил ко мне. В горле его росло

что-то лукавое, словно Жан-Люк Годар.

Он приходил ко мне — лужицами из слов.

Он приходил ко мне — шелест, щелчок, удар.

 

Он приходил ко мне — рифмой неуловим.

Недостигаем!

Робок!

Ни жив, ни мертв!

Каждая пустошь напоминает Рим,

если искать восьмой для семи холмов.

 

Вроде бы спохватился —

держи-держись.

Вроде бы спохватился —

и вот он есть.

Пальцы раскроешь — перетекает в жизнь

мой совершенный, мой нерожденный текст.

 

 

Домой

 

Меня здесь не было семь лет.

Возможно, больше или меньше.

Ушел сиреневый рассвет —

осталась вазочка из трещин.

 

Ушло сияние. Басё

уходит лунною дорогой.

Вокруг меня страну трясет,

как шею нервного бульдога.

 

Мой дом, мой дым — ты свят, ты след

от ядовитой речки судеб.

Меня здесь не было. Семь лет.

А через сколько нас не будет?

 

 

Куда бы

 

Куда бы мой милый тебя вели

все реки, озера и соль земли. —

Останутся только глаза вдали,

и это мои глаза.

 

Куда бы мой милый за чем ни шел,

останутся только звезда и вол...

Но сердце гремит, как пехотный полк,

как маленький динозавр.

 

Возьми его на руки, обогрей,

лови для него из ручьев форель,

и солью присыпь, и ступай теперь

у речки стирать рукав.

 

А если упустишь, когда солжешь

не будет тебе ни простых, ни слож-

ных понятий — ни слова «дождь»,

ни славы для моряка.

 

А будет лишь вьюга, лишь вью- и -га,

поэтому лучше держись крючка...

И подпись, широкая, как строка.

 

              — Твой маленький динозавр.

 

 

 

Цветаевой

 

И сверху дно, и снизу дно,

и жар теплушкой волоокой.

«Мне совершенно все равно,

где совершенно одинокой».

 

В какую даль, каким быльем,

в какие стены дольше биться.

Над умерщвленным журавлем

танцуют хищные синицы.

 

И всяк герой неуловим.

И тесен мир, как русский дольник.

Запомни, друг мой, на крови,

лишь на крови растет шиповник.

10-12.14

 

НОЯБРЬ-ДЕКАБРЬ 2013

 

In exile

 

Душа моя, душа моя, душист

последний вечер, пахнущий игристым.

Мы так давно не виделись, что лист

стал выглядеть не Ференцом, но Листом.

 

 

Мы так давно не виделись, mon cher,

что здесь сменилось несколько прелюдий.

То памятник расколют, то торшер.

То флаги изменяются, то люди.

 

 

Мне кажется, я дряхлая швея —

усталость рук, осколок Эрмитажа —

Трещит костюм на несколько, а я

его пытаюсь пластырем и сажей,

 

 

улыбкой, уговором — сколько бит! —

А за спиной лишь сплетенки да зависть.

Душа моя! душа моя — болит.

И кажется, я больше не справляюсь

 

 

Посвящение Блоку

 

Кукушонок выпрыгнул из гнезда.

— Мама-мама,

я тоже хочу,

как все.

— Посмотри,

мой милый,

кругом вода.

Что ни день,

то мертвый Саддам Хусейн.

 

Кукушонок выпрыгнул.

— Знаю сам,

только нечем молодость отскоблить.

— Посмотри, мой милый,

на небесах

уже строят светлые корабли.

 

— Для чего?

Послушай,

звонят отбой,

сердце бьется в тела гнилой настил.

— Корабли затем, чтобы — глупый мой —

своевременно на́ небо вас везти.

 

 

Ноябрь в Крыму

 

Лишь горы позвоночником Земли.

Лишь оттепель, пристегнутая к лужам.

Никто не свят. И пустота внутри

куда больней, чем пустота снаружи.

 

Лишь акварель. И сосен корабли.

И крыши, обветшалые некстати.

И что бы ты кому ни говорил,

одной души по-прежнему не хватит.

 

Один замолк, соседний занемог,

одна бутылка выжата об стену.

Ноябрь в Крыму не то чтобы замок:

он ключник и замок одновременно.

 

Какая тишь! Хоть ласточкой об лед.

Размыло дни на стареньком планшете.

Никто не свят. У осени пройдет.

И ты пройдешь — как не было на свете.

 

 

Shit happens

 

Shit happens!

Я же помнила заранее,

у них внутри лишь рыбьи пузыри.

Мишурный блеск мишурного признания

до морока доводит, до петли,

 

до выстрела в пиджачное предсердие,

до героина в форме бытия.

Мишурный блеск мишурного бессмертия —

такая восхитительная дрянь.

 

Еще!

Еще!

Привычно, не привычно ли,

лишь микрофон

— как мячик —

мимо рук.

Мишурный блеск мишурного величия.

Какое одиночество вокруг.

 

 

Кружевница

 

есть лица тихие как снег

их не выносит человек

 

с воображением увы

есть лица тихие как рвы

 

в которых мята лук репей

есть лица тихие как дверь

 

в другую комнату лишь вздох

разъединяет пыль эпох

 

они не тают не горят

есть лица тихие как яд

 

они касаются слегка

лишь_медной_музыки_стиха

 

и исчезают как блесна

не оставляя даже сна

 

не чувствуя как дорожим

не оставляют даже лжи

 

 

Still loving you

 

«Так беспомощно грудь холодела»,

так беспомощно грудь холодела,

так беспомощно грудь холоде...

Словно ключик, заправленный в тело,

словно пушечный сон корабела,

все летела душа и летела,

оставляя следы на воде.

 

Так беспомощны сумерки в пяльцах,

так беспомощны клавиши в пальцах,

так беспомощно лето в пыльце.

Потому что нельзя не расстаться.

Проходили и Пушкин, и Надсон,

что любовь — это бег декораций

на умышленно бледном лице.

 

Тем не менее я тебе верю,

тем не менее я в тебя верю,

тем не менее я тебе вер...

На осколках чудес и империй

наши щеки до пепла горели,

оставляя на самом-то деле

одинокую тяжесть портьер.

 

Если страх — окоем и подкова,

если смерть притворяется вдовой

и с поэзией тянет Верлен,

я любить тебя буду— такого,

я любить тебя буду — любого.

Эй, любовь — неприличное слово —

забери нас, пожалуйста, в плен.

 

 

«Поезд одет в пиджак»

 

Поезд одет в пиджак

с вытертыми плечами.

Занавес. Хор. Итак,

я не хочу быть с вами.

 

Поезд с лицом врача

бьется в туннеля кромку.

Я не хочу — прощать.

Я не хочу — ребенка.

 

Я не хочу — па-бам! —

верить, лукавить, биться.

Горечь идет к губам.

Гренки идут к горчице.

 

Строен и бородат,

вы же найдете силы...

Я не хочу страдать.

Разве не ясно, милый?

 

 

«Съешь этих мягких французских булок»

 

Съешь этих мягких французских булок.

Съешь, успокойся да выпей чаю.

Видишь — горит подо мной проулок.

Видишь ли, кот по тебе скучает.

 

С Миллером Генри почти сроднились.

Булочник Петр грозит кредитом.

Каждое утро макаю в известь

чувства мещанского пережиток.

 

 

Черт подери — или даже Бог с ним.

Черт бы побрал — да все души гладки.

Вечер. Кофейник. Седая осень.

Зимнее солнце в сухом остатке.

 

 

Нет дороги

 

Нет дороги длинней,

чем дорога назад.

Паруса

обвисают, как кожа на брюхе голодной собаки.

Нет дороги длинней,

чем дорога.

Любая.

Ты сам

порождение слуха, и слухов, и лишней бумаги.

 

Засыхающий тополь рассказывал сказки корням,

грелся вечер в желе подозрительно чистого солнца.

Нет дороги длинней,

чем дорога по брошенным дням.

Нет дороги родней,

потому что ты памятью сросся

 

с каждым рейсом,

обидой,

плацкартой,

немытой рукой,

с каждой девушкой в тамбуре,

с каждым кондуктором строгим.

Нет дороги длинней, чем дорога назад, дорогой.

Нет дороги длинней, чем дороги, дороги, дороги.

 22    21    20    19    18    17    16    15    14    13

Next 10 Previous 10

2006 — 2005. Рифмоглавы и циклы

О творчестве Евгении (Джен) Барановой

Стихи — Проза Аудиозаписи

Об авторе. Контакты. Содержание раздела

Новости автопрома.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com