ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БАРАНОВ


ГОРЬКИЕ ОГУРЦЫ

— Еще по десять капель?

В бутылке осталась одна треть.

Песков медленно и нехотя покрутил начинающей уже лысеть крупной головой, насупился еще больше и почмокал толстыми губами уже потухшую сигарету.

— Хватит, — сказал он и кивнул налево, — оставь старику.

Его товарищ, Виктор Чегодаев, худой и сутулый, с обезьяним лицом и тоже не по возрасту лысоватый, с остатками русых волос, повернул голову и увидел инвалида, который ковылял между рядов опустевшего рынка с потрепанной холщовой сумкой.

— Он уже тут полчаса пасется, — хихикнул Чегодаев.

Он к месту и не к месту всегда хихикал, ибо считал себя субъектом с хитринкой, знающим обо всем человечестве что-то такое, чего не знает никто, и поэтому относился ко всем окружающим слегка снисходительно, но без злобы, а вполне терпимо. Он был жаден на вино и опять потянул руку к бутылке, но Песков остановил его.

— Оставь старику, — повторил он, — жалко тебе что ли этой дряни? С утра хлещем, а тебе все мало.

— Ну, давай-давай, — недовольно пробурчал Чегодаев, — ты у нас добрый, все с себя снимешь, все деньги домой, а сам скрипишь на одни командировочные, прямо герой, нечего сказать. Ты тут гробишь себя по две смены, а она там с каким-нибудь молодым и длинноногим по ресторанам загуливает.

— По каким ресторанам? — поморщился Песков, — у нее работа и ребенок маленький.

— Знаем мы это дело, уже ученые, — хихикнул Чегодаев, — я пять лет алименты плачу и неизвестно за что.

— Как это неизвестно?

— А так, молча. Пойди теперь докопайся, мой это сын или не мой. На это только мать может ответить, а она, между прочим, видеть меня не хочет.

— Чей же он, марсианский?

— Да нет, человеческий. Только почему я за это должен платить?

— А что, если он твой?

— Если бы мой был, то я бы почувствовал, — хихикнул Чегодаев, — а я вот не чувствую.

Песков вспомнил о жене и дочери, которые были теперь от него на расстоянии в шесть тысяч километров, и тоска по дому, мучившая его ежедневно в течение трех месяцев, стала для него совершенно непереносимой, он уже ощущал ее как физическую боль. Три месяца назад, когда он увидел, что семья у него разваливается прямо на глазах, и единственное спасение в том, что им с женой нужно хотя бы на время расстаться, он напросился у руководства на самую дальнюю и самую длинную командировку, какая только была возможна, — и улетел.

А вчера он получил очень теплое письмо от жены и теперь не находил себе места. Самое первое и естественное желание его было все бросить к чертовой матери и вернуться домой, но чутье подсказало ему, что этого делать нельзя. Если он хотел что-то сохранить, то ему нужно было выдержать эту длинную паузу до конца.

Он понимал, что здесь, в далеком-далеке, он выглядел для жены почему-то настоящим мужчиной, способным преодолевать трудности, а не нытиком и ничтожеством, каким он всегда казался ей дома. Он понимал все это, но легче ему не становилось.

Ему очень хотелось домой, и он боялся, что не выдержит и сорвется отсюда, оставит работу неоконченной, а людей в недоумении, бросит в одиночестве своего непутевого коллегу Чегодаева, с которым он вместе съел уже пуд соли, делил кров и пищу, и к которому незаметно для себя привязался, как это часто бывает с одинокими, несчастными и совершенно неподходящими друг для друга людьми.

Весь выходной они слонялись, никому не нужные, по этому чужому для них захолустному городку, не зная, как им скорее дожить до понедельника, когда снова начнется рабочая неделя.

Время от времени они брали в зеленой забегаловке несколько бутылок дешевого плодово-ягодного вина и, расположившись за нею в тени на деревянных ящиках, среди усеявших всю землю пробок, пили, подавляя тошноту, эту горячую и горькую жидкость.

К шести вечера, когда жара уже спала и стало легче дышать, их занесло на опустевший рынок, где кроме инвалида, собиравшего пустые бутылки, уже никого не было.

— Гляди веселей, — сказал Чегодаев, — что ты все думаешь и думаешь? От этого легче не будет. Вот бери пример с меня: мне теперь все «до лампочки», день прошел и ладно. Я раньше тоже все переживал, особенно когда развелся, не поверишь — хотел даже под электричку кинуться. Честное слово, такой был осел!

Он снова хихикнул, и Песков поежился.

— Представляешь, примерялся я к этой электричке раза три, все думал, что сделаю: я, мол, тебе моя дорогая, подарок приготовил на всю оставшуюся жизнь. Да все никак у меня не получалось — не идут ноги в последний момент, и все. Хоть ты тресни. Понимаешь, все команды проходят четко, кроме последней «Пошел». Как будто срабатывает какая-то защита — и все идет насмарку. Словно есть во мне другой человек, хороший и серьезный, который смотрит на меня со стороны и говорит, брось, мол, Витя, дурака валять, не нужно тебе все это, выкинь лучше из головы, все равно у тебя из этого ничего не получится, слабоват ты в коленках. И тогда я понял, что буду жить с этой слабостью очень долго, пока не помру собственной смертью.

— Спасибо, успокоил, — сказал Песков, — пошли отсюда, тошно, сил нет.

Они опять поплелись куда-то, без цели и без всякого интереса, лишь бы только убить время, но убить время, оказывается, не так-то просто, и оно тянулось для них мучительно долго.

— Может, познакомить тебя с кем-нибудь, чтобы ты немного развеялся? — хихикнул Чегодаев, — есть тут у меня одна знакомая, оригинальная, скажу тебе, дама.

У Чегодаева все без исключения знакомые дамы были почему-то оригинальными.

— А что, давай сходим, — неожиданно для себя решил Песков, — хоть погреемся у чужого очага.

— Давно бы так, — оживился Чегодаев, — сейчас возьмем огурчиков, пару беленьких и — вперед! Где наша ни пропадала.

Песков был уже не рад, что согласился, корил себя за слабоволие. Он много раз отказывался, когда его друг приставал к нему с подобными предложениями, но теперь отступать назад было совсем глупо, да и не по— мужски, и они пошли к этой проклятой зеленой палатке у вокзала и купили «малый джентльменский набор», как любил говорить Чегодаев.

Потом они потащились на другой конец городка, где на самой окраине жила знакомая его друга, та самая оригинальная дама.

Всю дорогу Песков вспоминал свой последний, перед отъездом, разговор с женой, и горечь обиды и недоумение не давали ему покоя.

— За что ты так не любишь меня? — спросил он, сознательно поставив такой дикий, как ему казалось, между близкими людьми вопрос, и желая услышать на прощание что-нибудь мягкое и одобряющее, что дало бы ему надежду на лучшие перемены в дальнейшем и возможность хоть как-то держаться на плаву.

— Ты не мой идеал, Костя, нет, ты не мой идеал.

Ему стало жутко тогда от пустоты и безысходности.

Просто она сильней меня, подумал он сейчас, вот в этом и вся трагедия. Она максималистка и всю жизнь будет искать настоящего героя, а я самый обыкновенный мужик: добрый, честный, совестливый, порядочный, не подлец, не пьяница, — но это все для нее не достоинства, это все должно быть само собой, а вот то, что я не орел — это она права, тут никуда не денешься. Она относится ко мне лучше, когда меня рядом нет, когда я за тридевять земель от нее, как сейчас, когда она не видит изо дня в день, как я бреюсь, ем, ленюсь, смотрю телевизор, читаю в мягком кресле, огрызаюсь на ее несправедливые упреки и придирки, и ее тошнит от всего этого. Ей хотелось бы, чтобы я ежедневно совершал что-нибудь неординарное, какие-нибудь подвиги или что-то в этом духе. Теперь издалека она даже сочувствует мне, интересуется, не болит ли у меня желудок и как устроен мой быт, не плохо ли мне. Нет, мне не плохо, но было бы еще лучше, если бы не было этих проклятых выходных дней. Но ничего, завтра опять работа и послезавтра то же самое, постепенно боль притупится, сойдет на нет, и я буду таким же, как мой друг, и мне будет легко и просто жить на белом свете. А пока мне, к сожалению, тяжко, потому что я не могу жить без нее, но с ней я тоже жить не могу.

Они вошли в сквер перед одноэтажным деревянным домом, который давно уже пора было снести, и Виктор потолковал о чем-то с девочкой лет восьми, которая при этом как-то виновато улыбнулась и потупилась.

В подъезде пахло кошками, а лестница у них под ногами скрипела деревянными ступенями. Полутемный коридор в этой коммунальной квартире освещался только через дверной проем в кухне, где две женщины, стоявшие у плиты, оглянулись на них и сразу же равнодушно отвернулись.

Чегодаев без стука толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и они вошли в комнату.

— А, Рыжий пришел! — услышал Песков радостный возглас хозяйки и, пока она горячо обнимала первого вошедшего, огляделся.

Пятую часть небольшой комнаты занимала огромных размеров металлическая высокая кровать с потертой никелировкой, небрежно укрытая красным ватным одеялом. Рядом с ней стояли швейная машинка с ножным педальным приводом и три колченогих стула, а в самом темном углу, как раз напротив двери, — невысокая, видимо, самодельная, лежанка с лоскутным одеяльцем, скорее всего, спальное место ребенка, наверное, той девочки, которую они встретили перед домом. Ручной рукомойник висел на стене, в изголовье детской постели, а вода капала из него в старый жестяной таз, наполовину заполненный мыльной водой и хлопьями грязной пены.

В комнате не было ни штор, ни самого примитивного абажура, лампочка в патроне безжизненно болталась прямо на шнуре, а окна были завешаны выцветшими желтыми газетами, словно здесь не нашлось ничего более подходящего, чтобы отгородится от любопытного внешнего мира.

На одном из стульев развалился прыщавый, долговязый и белобрысый юнец лет девятнадцати, который, увидев визитеров, насторожился и потянулся за рубашкой: он сидел босой и в одних джинсах.

Когда хозяйка освободила Чегодаева из своих объятий, он с гордостью посмотрел на своего друга и тот, знакомясь, разглядел и ее. Женщине, ее звали Татьяной, было, по-видимому, лет под тридцать, но выглядела она значительно старше. Заношенный халат без одной пуговицы, обтягивающий сильно располневшее тело, неприбранная голова, серое отекшее лицо с неестественным в пятнах румянцем — все говорило о том, что своему внешнему виду она не придавала никакого значения. Короче говоря, что есть, то и есть, и пусть оно все горит синим пламенем.

— Мы не помешали? — спросил ее Чегодаев, — я смотрю, что у тебя гости.

— А, чепуха, — махнула хозяйка рукой, — какие это гости? Так, племянник приехал из деревни.

— Ну-ну, — сказал Чегодаев, — а я-то подумал...

— Ревнуешь? — прыснула женщина, — меня? Ну, ты даешь, Рыжий.

........................................................

Окончание

Самая детальная информация шины интернет магазин нижний новгород у нас на сайте. . Ремонт печатного и офсетного цилиндров www.01spp.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com