ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ирина БАРАНЕВИЧ


БАРБАРА

Долгое время здесь, на Майорке, она была моей единственной подругой. Как обычно бывает, мы познакомились на курсах испанского. Она пригласила меня на кофе. У нас были сказочные намерения — проводить часок после занятий вместе и говорить только по-испански. Но по-испански мы говорили в лучшем случае десять минут, и тут же переходили на привычный английский. В нашей женской компании была еще Ифа-Мария, тоже немка. Она переживала процесс развода. Сами понимаете, какой уж тут испанский! Я удивлялась про себя, узнавая немцев. Они открывались мне с удивительной стороны. Противоположной расхожим стереотипам.

К примеру, про своего экс-мужа Ифа говорила всегда в восторженных тонах. Несмотря на бракоразводный процесс, они каждый день встречались. Пару раз он был вдребодан пьяный и избил ее. На мое праведное негодование и призывы обратиться в полицию Ифа лишь удивленно взглядывала на меня: «Ты не представляешь, Ирина, какой замечательный человек мой муж».

«Так он же опасный тип, и ты все-таки с ним разводишься», — не могла успокоиться я.

«Ну что ты, он просто непредсказуемый... И я его люблю...»

Вот тебе и немецкий менталитет. Конечно, мои новые знакомые были неординарными людьми. Ифа-Мария — художница, давно уехавшая из Германии. Она жила на Майорке лет десять-двенадцать. А Барбара — это вообще моя удача, мое везение. Муж ее, Вольфганг, был дипломатом, здесь он работал Генеральным консулом. Они жили по всему миру — в каждой стране по четыре года. Сюда приехали из Амстердама, о чем Барбара иногда мечтательно вспоминала. До этого были Париж, Мадрид, Копенгаген, Африка, Пакистан, пока не пришли талибы... Да что там перечислять — этот тот уникальный случай, когда весь мир — в кармане.

Сама Барбара была косметологом. Сначала она пострадала немного от отсутствия клиентов: на Майорке это не самая востребованная профессия. Но потом поняла, что нужно отпустить ситуацию. Зато к ней стремились старые клиенты из Голландии и Франции. Видно, так и не нашли ей замены в своих странах. Самые постоянные — это пожилые геи. Они приезжали регулярно, как будто бы жили за углом.

Начало нашей дружбы грустно совпало с началом моей болезни. Тогда я была в полной растерянности. Испанские врачи ничем не могли помочь. Они уверяли, что все в порядке, а я медленно отходила в мир иной. Была какая-то уникальная закономерность в том, что мои анализы терялись один за другим, диагноз ставили самый худший, да и муж перестал быть моей опорой. Он испугался, и я его понимаю. Когда он овдовел, жене его было столько же, сколько мне. И сейчас он, не зная, что делать, забросил работу и целый день просиживал дома, раскачиваясь в своем кресле.

Я же, наоборот, старалась не пропускать ни одного занятия испанского. Аура дружелюбия и доброты, присутствующая там, пленяла меня. Все будто бы подсказывало мне, что жизнь продолжается. И мне позарез нужны были встречи с Барбарой. Она не давала советов. Никогда. Но она задавала вопросы.

«Скажи, Ирина, что ты собираешься делать дальше?», — мирно спрашивала моя подруга.

Мне приходилось напрягаться, чтобы найти правильное решение: «Запишусь в платную клинику».

Барбара кивала, и мне приходилось идти к врачу, очередной раз сдавать анализы, чтобы потом отчитаться перед ней. Но «через тернии — к звездам»! И проговаривая разные варианты, мы выяснили, что верим лишь в гомеопатию.

«Наверное, поэтому традиционные врачи тебе не помогают. Ты им попросту не доверяешь. А в Одессе у тебя есть доктор?»

Как я уже говорила, она никогда не давала советов, только интересовалась.

«Но весь смысл гомеопатии в том, что лечится не болезнь, а человек. Не следствие, а причина. И врачу нужно видеть больного», — мне было уже все равно, я очень устала и пыталась отвертеться.

«Ты можешь говорить с ним на родном языке. Это важно», — безмятежно продолжала Барбара.

Когда я позвонила своему Доктору, он посоветовал мне пойти на соседнюю улицу в гомеопатическую аптеку и купить там три лекарства. Через день у меня прекратилось кровотечение, а еще через два начались страшные боли. Это мой мозг, свыкшийся со страшным диагнозом, не хотел отпускать болезнь. Но волшебные крупинки в системе гениального Доктора делали свое дело, и болезнь отступила.

А мой Доктор недоумевал, злился на испанских врачей, возмущался поведением Пабло.

«А что, в Испании за потерю анализов не привлекают к уголовной ответственности? Не понимаю, Пабло — такой спортсмен, и тут испугался трудностей. Сейчас не время посыпать голову пеплом». За многие годы жизни в Одессе мы стали друзьями с моим Доктором. Со мной он не стеснялся в выражениях, и все равно я чувствовала сквозящую через них нежность. А когда прозвучало: «С анализами или без — ко мне, и как можно скорее!», я, замирая от восторга, поздравила себя с возвращением домой. «Домой» значило не только в Одессу. «Домой» — было мое новое рождение, возвращение в сияющее «сегодня» из холодного стылого небытия.

 

Наконец-то моя Барбара была довольна. Наступил канун Рождества, и они с мужем собирались в Германию к дочке и внукам. Умиротворенные, мы пили шампанское в одном из ресторанов уютной, нарядной Пальмы. Она похвалила мою кожу. Пару месяцев назад она спросила, давно ли я занималась лицом. Я даже не пыталась вспомнить: «Очень давно, а что?». Моя подруга молчала, и я, домысливая вопрос, в свою очередь, сказала: «Думаю, сейчас самое время им заняться».

Мы сговорились, и я приехала к ней. Дом впечатлял размерами и хорошим вкусом. Я умею создавать уют, но до Барбары мне далеко. В ней соединились знания, привитые в немецкой школе, с изящным вкусом и смелостью, присущей людям, много путешествующим. Хотя в тогдашнем состоянии мне было не до культурного шока, удивление имело место быть, как говорят в Одессе. Когда все комнаты были продемонстрированы, меня, расслабленную, повели в студию, уложили в белое кресло, укутали пледом, и начали делать что-то необыкновенное с моим лицом и руками. Массажи, маски, рэйки — волшебные руки опускались на меня, как панацея, как спасение.

Мысли текли, замедлялись, проступали сквозь века. В который раз ко мне возвращалась жизнь. Теперь через теплые руки моей подруги. Умиротворенная, я снова поддавалась очарованию и глубокой мудрости всего происходящего. С Барбарой мы были ровесницами, наши отцы воевали во Второй мировой. По разные стороны. И теперь она, дочь своего отца, передает мне энергию, хранит меня, как драгоценность, как талисман.

Еще раньше, вспоминая детство, мы обе удивлялись, сколько общего было в наших отцах. Держа наши легкие ноги на своих, они учили нас танцевать вальс. И были первые, кто восхищался нашей едва зарождавшейся женственностью. И кто, как не они, всегда так умело переводили праведный материнский гнев в другое, неопасное русло. Прошло время, и все, заложенное в нас отцами, вернулось, наконец, на круги своя.

Неохотно прерывая свои мысли, я спросила, сколько стоит такое блаженство.

«Это подарок», — ответила она негромко.

Вскоре я улетела в родную Одессу проведать маму, повидать друзей. Когда я вернулась назад, воскресшая для счастливой жизни, меня ждал, мягко говоря, сюрприз. Любимый муж, к которому я летела на крыльях, должен был садиться в тюрьму на неопределенное время. Узнать причину не представлялось возможным — он сильно темнил, недоговаривал, придумывал истории. Скажу вам честно, к такому повороту я была не готова. Всем живым существом радуясь продолжению жизни, я никак не могла быстро трансформироваться в жену заключенного. Но когда все-таки дошло, что осталась без работы, без средств, но с солидными долгами — вот тогда-то меня и шарахнуло изнутри!

В один из вечеров мы отвезли Пабло в тюрьму. Выглядело все более, чем лояльно. Колючей проволоки я нигде не заметила, охранники были вежливы. Настолько, что даже исчезли, даря нам возможность проститься. Все было какое-то ненастоящее, фантазийное. И мне не верилось. Не верилось, что он не вернется с нами домой. И не будет веселого ужина с вином и свечами. И лишь, когда его любимец, младший сын, зарыдал и стал колотить кулаком по решетке, тогда и я поняла, что это всерьез и надолго.

Мы с Джошуа возвращались домой. Я попыталась найти слова: «Он скоро выйдет, и все будет, как раньше». Он готов был верить всему. Мне было больно и жалко его, себя, Пабло. Мальчику было двадцать два, но он привык к тому, что отец всегда рядом. Дети — его и мой сын — относились к ситуации по-разному. Мой сын в это время работал на частной яхте и пребывал во Франции. Он звонил, кричал, что нужно спасать шефа (так он называл отчима), срочно увозить его в Украину, грозился купить нам билеты в один конец. Его же сыновья, выросшие в сытой демократической стране, были абсолютно законопослушными. Наполовину испанцы — наполовину датчане, они смирились с происходящим, даже не понимая, что случилось с их отцом. Старший, Джорди, последнее время жил в Копенгагене. К нам приехал на каникулы. И попал, как кур — в ощип. А когда все понял, отстранился, в проводах отца не участвовал, ушел прямо с утра. Так и не захотел проститься.

Время замедлилось для меня. Из жизни исчезла радость, остались лишь обязательства. Постепенно, с другой, неизвестной мне стороны, стал открываться мой муж, его запутанная личная жизнь, его авантюрные, всегда разорительные, проекты. Три года я видела в нем рыцаря на белом коне. А на четвертый пришлось прозреть. Не знаю почему, но я все еще любила его. В нем странно уживались авантюризм и нежная терпимость к родным, щедрость и неизменная забота обо мне. Для меня он готов был на все на свете... И я это чувствовала... Удача, что история, приведшая его за решетку, случилась за пару лет до нашего знакомства. Все-таки не из-за меня он решился обмануть испанское государство!

Тогда в моей жизни было тяжелое лето, и Барбара отдыхала где-то, не на Майорке. А когда вернулась, позвонила и предложила встретиться. Я не знала, что делать. Рассказать о том, что произошло, дать повод себя жалеть? Быть сдержанной или искренней? Думать мне довелось недолго. Увидев Барбару с ее спокойствием и неизменной добротой ко мне, я поняла, какое это счастье — поделиться с другом. На традиционный вопрос, как поживает Пабло, я моментально разрыдалась, и судорожно поведала ей все в деталях. Мы сидели в элегантном тихом кафе на самом берегу моря. В том почти сказочном месте странно звучал мой рассказ. Но как она умела слушать, моя подруга! И казалась совсем не удивленной. Но это было обманчиво. На самом деле она была в шоке от истории, как потом призналась. Пара минут, чтобы прийти в себя, и опять ее сакраментальное: «Итак, Ирина, что ты собираешься делать?» Я давно устала от бесполезных размышлений, да и напрягаться не хотелось. «Просто жить», — выдавила я. Но Барбара нуждалась в конкретике. Пришлось рассказывать о походах в тюрьму, о потрясении детей, о реакции всех его благонадежных родственников.

И она здорово поддержала меня в то пронизывающее холодом время. Серебристый Мерседес с дипломатическими номерами появлялся на улицах крошечной провинциальной Инки, и Барбара вновь и вновь ткала свою нить, по которой я взбиралась наверх — к свету, к улыбкам, к нормальной жизни.

Потом я все-таки уехала в Одессу. Выбралась в мой город — напитаться его энергией, его юмором. Я часто вспоминаю одну фразу Жванецкого: «Да! Что-то есть в этой нервной почве, рождающей музыкантов, художников, певцов, шарлатанов и бандитов, так ярко живущих по обе стороны начального образования». Очень уж захотелось прикоснуться к моей плодоносной Одессе, и я прилетела. Друзья ничего не знали, а перед мамой темнить было стыдно, и я выдала ей всю историю в первый же день. Она даже не удивилась, как будто бы знала, что так и будет. Назвала зятя «сидельцем» и пошла на кухню, жарить блинчики для блудной дочери. Как легко на сердце мне стало тогда — под маминой защитой. Не нужно было ничего утаивать. Мы сидели на кухне, я поедала блинчики и, упиваясь, рассказывала свои грустные новости. Самой себе я казалось очень мужественной, наконец-то рядом человек, который действительно жалеет меня. И в каждом моем рассказе возникала Барбара со своим неизменным и таким нужным вопросом: «Итак, Ирина, что ты будешь делать?». И мне сразу становится легче, я мысленно беседую с ней. Она кивает, спрашивает что-то еще. И постепенно мне становится ясно: жизнь не так сложна, как кажется вначале. Она все расставляет по местам. И она совершенна, если есть такие друзья. Я жую блинчики, и счастливо улыбаюсь. Спасибо тебе, Барбара, просто за то, что ты есть! И спасибо тебе, Жизнь!

Об авторе. Как это делается на Майорке

Лена-Золушка. Фантики. Гусиным шагом – в городском саду

Мой друг РобертИстория одной любви (Деррик)

Барбара — Серафима. Каховские

Свежая информация изготовление памятников в спб здесь.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com