ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ирина БАРАНЕВИЧ


МОЙ ДРУГ РОБЕРТ

Когда я представляю себе Роберта — умное породистое лицо, худощавая высокая фигура, облаченная в элегантные, мягких тонов костюмы, стоящие целое состояние (не его, а мое, конечно!) — первое что приходит в голову — как он мог возникнуть в нашей стране. И не только родиться, но жить и процветать там. Мой однокашник, бой-френд близкой подруги, друг и шеф одновременно в течение многих предотъездных лет — странное чувство я испытываю к нему. Выражаясь старомодно, перед ним я снимаю шляпу, которую, к сожалению, почти не ношу.

Наша встреча произошла случайно, лет через 20 после окончания школы. В то время я работала в одесском журнале «Пассаж» и была послана, им же, снимать огромный торт, созданный фирмой, кажется, «Беккер», но я могу и ошибаться. Но какое значение имеет эта, всего лишь небольшая прелюдия к нашей встрече.

Не сознавая важности этого вечера, да и откуда, я натянула джинсы, правда, белые, легкий свитер, и вперед — на Морвокзал, в концертный комплекс! Пока мой фотограф Олежка снимал все подряд, я уселась на диванчик в углу, под лестницей, и занялась своим любимым делом — созерцательством. И надо вам сказать, было что созерцать. Такого количества женщин в брильянтах и мужчин во фраках и бальных туфлях мне видеть не приходилось. «Что происходит?» — спрашивала я Олега. «Похоже, что-то затевается, а вот что...» Это уж точно — что-то затевается, и это что-то — супер грандиозное... И вдруг я увидела Роберта. Узнала я его сразу по вежливому вниманию, которым он одаривал толпу устроителей, взявших его в кольцо. Он не раздавал распоряжения, он просил, советовался, интересовался.

Этот стиль общения, столь характерный для него, частенько приводил людей в замешательство. Странно, но таким он был и в детстве. Всегда ровный с друзьями, при этом лидер; всепрощающий и мудрый с истеричными преподавателями. Это я про советскую эпоху. И сейчас он был не похож ни на олигарха жестокого нашего времени, ни на рафинированного интеллигента. От него исходили легкость и мощь одновременно. Наверняка его случайное окружение чувствовало это, они буквально висли на нем. Такое всегда притягивает. В их плотном кольце не было места для посторонних. Но для меня он был другом детства, спутником юности, веселым первооткрывателем одесских ресторанов, гидом по взрослой таинственной жизни. Все остальное значило мало или совсем ничего — я раздвинула его окружение и встала рядом.

«Привет, Лёка! Ты меня еще помнишь?» — этим ласковым именем мы называли его в школе. Конечно, он помнил, а если нет — напряг память и назвал мое имя. Толпа, вначале шокированная моей одеждой и моим нахальством, наращивала недовольство. Увидев искренний интерес, их агрессия стала убывать, как сдувшийся воздушный шарик, но отступать с завоеванных позиций они не собирались. Мы с Робертом немного поговорили — ни о чем, и я отпустила его руководить праздником. А праздник начинался нешуточный! 100-летие торговой марки «Шустов» — это вам ни хухры-мухры. Да еще с таким размахом!

Были там и богато сервированные столы, и девушки-амазонки в платьях коньячного цвета. И французское шампанское — рекой, и икра — ложками. И показ последней коллекции «Шустов» со стройными манекенщицами, на которых что-то было одето, но совсем немного. И экран на всю стену, и это, заметьте, в 1999-м году! И павильоны с цветами и напитками. А салют над морем под музыку Вивальди! А королевские подарки гостям напоследок... Да-с, батенька Шустов Николай Леонтьевич, прославили Вас в Одессе, да и переплюнули в широте и размахе. Но не стоит грустить — жизнь не стоит на месте, да и народ здесь ушлый, с кандибобером, просто так ничего не делает.

Скоро мы встретились вновь в стенах его завода, и Роберт показал мне, чего он достиг за эти годы. Я увидела виноградные саженцы, завезенные из Франции, цех спиртокурения, похожий на музей современного искусства, с медными перегонными аппаратами, дубовые бочки для хранения спиртов, и его самую большую гордость — виноградники. Да, тут было чем гордиться — огромные поля стройных, изящных виноградников, капельная система орошения — лучшая в Израиле — питала их водой, минералами и витаминами. И все это, конечно, управлялось компьютерами.

На полях работали люди, которых выбросили из колхозов и совхозов, а Роберт их приютил, дал хорошую зарплату. Поразительно было видеть, с каким уважением он говорил с ними. Они же звали его «Рубенович» и платили ему полной преданностью. Я смотрела во все глаза и удивлялась — как все это уживается в одном человеке. Светский от кончиков ногтей до ботинок, элегантный, гурман и меценат — он создал империю, равной которой не было в Европе. Сельскому хозяйство или фермерству, как хотите, он придал мощь, размах и стабильность.

Улыбаясь моему потрясению, Роберт мягко взял меня за локоть. «Напиши об этом, ты ведь так здорово писала сочинения в школе». Он прав — было дело. Мне тогда казалось это несложным — с нашим учителем русского языка и литературы. Кулеша Владимир Антонович, он обучал еще мою маму в Женской Гимназии. Мы дали ему прозвище «Пуфик». Он был маленьким и толстым. А еще ужасным романтиком и старым холостяком. До сих пор помню, как он грассировал на прекрасном французском, произнося диалоги из «Войны и Мира» Толстого. А когда рассказывал о Наташе Ростовой, я видела слезы в его печальных голубых глазах. С ним вместе мы спорили с нигилистом Базаровым, для нас он превращался попеременно в Манилова и Чичикова в «Мертвых душах»! Многих моих одноклассников Пуфик раздражал, но были и те, кто его боготворил. В эту группку входила и я. Чего уж точно не было на его уроках, так это равнодушия.

Именно тогда я поняла, как выражать мысли на бумаге, и что даже возможно получать от этого удовольствие. От обычного школьного отвращения к русской литературе мы навсегда были привиты любовью к ней. Пуфик трудился над нашим девственным разумом, как раб на галерах. И через столько потрясений и лет, при каждой встрече моих одноклассников — первый тост всегда за него, человека не от мира сего и Учителя от Бога. Это то, что было общее у нас с Робертом — наше детство, учителя. И, главное, родство душ, со временем ставшее лишь крепче.

Иногда, уже работая вместе и спасаясь от деловой рутины, мы вспоминали... И было что. Например, кто из вас может похвастаться, как однажды пришел он, безмятежный, утром в школу, а школы нет? Это не шутка, не розыгрыш, школа действительно лежала в руинах. Под ней проходили катакомбы, что-то нарушилось, и в один «прекрасный» день, вернее, ночь, она взяла и провалилась в небытие. Наверное, у большинства из нас имелись ангелы-хранители. Представьте, если бы это случилось днем, во время занятий...

А тогда нас обуревало ни с чем несравнимое ощущение счастья, что долго не будет занятий, что весна, и грядут перемены. Помню, какие потрясенные стояли мы в то утро. Пока Роберт не собрал нас всех и не повел в кино. По иронии судьбы фильм, который мы смотрели тогда, назывался «Любить человека».

Именно благодаря ему, моему Другу, я начала писать. Сначала статьи о Шустове. А потом истории из моей жизни. В редакции журнала «Пассаж», где я работала в то время, к моему внезапному увлечению отнеслись, мягко говоря, скептически. Одна только дружба с Робертом вызывала отчаянную зависть. Особенно его бережное отношение ко всему мною написанному. Я рассказывала о его меценатской деятельности, которая была совсем уж за кадром. Кампания «Шустов» в ту пору не сходила ни с уст, ни с экранов, но лишь как спонсор ночных клубов, модельных агентств, устроитель роскошных вечеринок. И это чистая правда. Но было и другое — детские фестивали на базе школы Столярского, реальная помощь музеям, интернатам, школам, Одесскому Филармоническому оркестру, организация концертов Башмета, Хворостовского и многое, чего не упомнишь.

Закономерно, что эти статьи начали вызывать зависть и возмущение моего начальства. Оно, начальство, отчаянно искало встречи с сильными мира сего, я же просто дружила и сотрудничала. С ними встречаться никто не желал, а меня принимали с радостью. Представляете, как им хотелось поставить меня на место, и способ нашелся — они стали править все, мной написанное. Наступило двоякое время — с одной стороны я реализовывала себя как журналист, и это было счастье. С другой — видеть свои статьи выхолощенными, переделанными, и кем — безграмотным редактором — было слишком тяжело.

Меня обуревали эмоции, что легко читалось на моей растерянной физиономии. Во всяком случае, для тонко чувствующего Роберта это не составило труда. В один из особенно тяжелых дней у нас с ним произошел разговор:

«Как дела, Ирочка?» — это был не праздный вопрос, он спрашивал особенно участливо. Поэтому я и ответила: «Да как тебе сказать...»

«Скажи честно», — он не улыбался, внимательные глаза в пушистых ресницах оставались серьезными.

«Понимаешь, Роберт, они правят мои статьи. А это, как дети... Они тоже выстраданные, даже самые жизнеутверждающие».

«Бездарность всегда реализовывает себя за счет других. Не бери в голову, не расстраивайся».

Но, видя мое еще больше погрустневшее лицо, добавил: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Иди ко мне работать. Будешь писать, о чем хочешь, и никто не посмеет тебе указывать. Подумай об этом!»

О чем тут думать, он еще спрашивает! Это же счастье — работать с ним! Никогда в жизни у меня не было нормальной работы. А тут — «Шустов» — самая элегантная, модная, продвинутая кампания в Украине! Каждый мечтал заглянуть за забор предприятия, хоть чуть-чуть подсмотреть в глазок, что там происходит. И мне, именно мне делают такой царский подарок! Я буду работать с Робертом, и надо мной не будет больше тупых, завистливых начальников. Все это мгновенно промелькнуло у меня в голове. Как же я была счастлива в тот так тоскливо начавшийся день!

И это нереальное счастье продолжалось семь лет, до самого моего отъезда за границу. Сейчас есть что вспомнить, о чем поговорить с сыном. Он был свидетелем моей работы, всех безумных проектов, которые я так удачно реализовывала. Впервые в моей взрослой жизни я чувствовала себя защищенной. Такой же счастливой и безмятежной, как в детстве. Это редкое в наше время ощущение стабильности довелось пережить и моему сыну. Благодаря Роберту.

Нужно сказать, что мой бывший муж никогда не помогал нам ни деньгами, ни, слава Богу, советами. Я не в обиде, такой уж он человек. Но сын рос без отца, и, как выяснилось позже, из-за этого сильно комплексовал. Дрался, самоутверждался, никакие занятия спортом, английским и всем чем угодно — не спасали от улицы. В тот год ему было двенадцать. И был в то время у него учитель физкультуры, обычный жлоб, каких много. Иногда, проходя через стадион, я слышала, как он покрывал матом своих учеников. Сын унижений терпеть не желал, и физрук поступил с ним жестко — завел в свой кабинет и избил. Без свидетелей.

Уже дома я увидела шею — в гематомах, плечи и руки — в синяках и ссадинах. Сын смотрел на меня молча, но красноречиво. Он просил о защите, а я судорожно думала, что делать. Напрягать Роберта ужасно не хотелось, кроме того, он был в отъезде. «Не плачь, мы восстановим справедливость. Я напишу письмо директрисе», — утешала я его. Наивная, я и не догадывалась тогда, что у директрисы к нашему обидчику было особое отношение, не только как к личному шоферу, но и как к молодому любовнику.

Конечно, я примерно знала, какая реакция будет на это письмо. Это была своеобразная игра. Я сделала вид, что понимаю, что она и не догадывается, какие злоупотребления происходят в школе. А я довожу до ее сведения. И жду акта справедливости. Пусть недобросовестный учитель понесет наказание. И все в таком духе. Получилось письмо-крик о помощи. Наверное, сын ждал другого. Во всяком случае, когда на следующее утро мы шествовали в школу, вид у него был особенно хмурый. И он был прав. Как говорит мой обожаемый гуру Михал Михалыч Жванецкий в миниатюре «Нормально, Григорий, отлично, Константин»: «У нас сложилось впечатление, что нас там совсем не ждали». Но даже это гениальное произведение в самой малой мере не передает, до какой степени нас не ждали там, в кабинете директора.

Мое письмо читать никто не собирался. Зачем-то пригласили учительницу русского языка и литературы, до удивления безграмотную молодую женщину. Кстати говоря, она была студенткой моего отца, он даже помогал ей писать диплом. Он многим помогал, и всех своих студентов считал достойными. Думаю, он часто ошибался... К сожалению, и этот раз не был исключением. Вновь прибывшая учительница начала кричать прямо с порога. Она кричала и размахивала сочинением моего сына. Сочинение было о школе, смешно написанное, что-то там он критиковал, кстати, необидно, в гротесковом стиле. В таком возрасте не признают авторитетов, и все летит в тартарары. А они неплохо подготовились, выходит, знали, что я приду. Так же, как приходили и другие родители, оскорбленные физруком. Оказывается, мы были не первые в череде его жертв. Он частенько распускал руки. Я все размышляла. Появились и другие учителя. Они дружно, в едином порыве, пытались довести, что сын у меня — малолетний бандит и получил по заслугам. Я, рожденная здесь, а не в каком не в Лувре, все равно не понимала, что происходит. Самосуд приветствуется, все орут. Я еще немного помолчала, потом мне стало все равно, и я поднялась: «Ладно, девушки, все понятно. Пошли, Ваня», — и мы отчалили. В коридоре стоял виновник всей суматохи. В общем, славная подобралась компания. И здесь, в этой школе, он учится, проводит полдня, мой сын. Видно, выражение моего лица не предвещало ничего хорошего, и на этот раз физрук не рискнул обратиться с угрозами.

В понедельник вернулся Роберт и я, конечно, пришла к нему. «Слушай, я так часто гружу тебя своими проблемами...», — невесело начала я. А он перебил: «Ну что ты, Ирочка, какие проблемы. Рассказывай. Что у тебя случилось?»

И тут я разрыдалась. Так безысходно мне стало, так жалко сына, всех детей, с которыми могут что угодно делать учителя-садисты. И очень стыдно своей беспомощности. И того, что все мы, в сущности, просто овцы.

А Роберт понял сразу. «Что-то с Ваней», — не спросил, а констатировал. И молча ждал, когда же я успокоюсь и начну говорить. Он очень расстроился, мой друг, дослушав историю до конца. А потом вызвал секретаршу и объяснил ей, кому позвонить. «Я не хочу все это слушать, — голос звучал жестко, — бить хорошего, умного мальчика... Этого гада мы уволим за полчаса». И растравляя себя, все повторял: «Издеваться над детьми...»

Уволить — не уволить. Это было заманчиво, но опасно. Устроился физрук в районной школе неплохо, сейчас бы сказали — жирно. Кроме своих дел с директрисой, он имел тренажерный зал в полном распоряжении и регулярно стриг с него купоны. Поддашься порыву, дашь согласие, а потом — что? Каждый момент, когда сын задерживается, трястись от мысли, что его могут подстеречь где-то, избить, покалечить. Проучить — да. Но не увольнять.

Нужно сказать, что проучили его знатно. Детям — на радость, директрисе — в назидание. Гороно, облоно полгода трясли школу, проверяли все, что можно и нельзя. Отделение милиции тоже в долгу не оставалось — приезжали именно тогда, когда шли уроки физкультуры. Присмиревшего физрука на глазах не верящих своему счастью детей грузили в машину и увозили. Сына, конечно, занесло так высоко, что он никак не мог остановиться. Он был кем-то вроде Робин Гуда. Защитником слабых и угнетенных. Дети, снова уверившиеся в торжестве справедливости, с чувством пожимали ему руку.

Честно говоря, история затянулась. Нужно было ее завершить. И Роберт предложил:

— Давай устроим его в нормальную школу. Какие здесь есть нормальные?

— Ришельевский лицей, — несмело произнесла я, — но он не потянет, там сложно.

— Подтянется и будет учиться, — для Роберта это было обычным делом — поднимать людей над их уровнем. Он часто делал добрые дела и быстро забывал об этом.

С этого дня началась новая эра для моего сына. Ах, Ришельевский лицей, Ришельевский лицей! Блестящие учителя, насыщенная жизнь вне уроков. Ни в одной школе не видела я такого трепетного отношения к детям. Чего только стоили походы в Крым, регулярные поездки в Карпаты. И всегда рядом были учителя — друзья и союзники. Сын оттаял, он участвовал во всем в меру своей неуемной активности. Стоило, например, 1-го сентября прийти в школу, чтобы увидеть праздник Первого звонка. Это было не просто красиво, но и содержательно. Все, что ни делалось там, было на высоком уровне. Поэтому, и не только, когда я слышала гимн Лицея: «Виват, Лицей, виват!», — я чувствовала, что все гармонично в этом лучшем из миров.

Жизнь разбросала нас по миру. Я тоже — далековато от любимого города. Но когда приближается очередная поездка в Одессу, внутри поселяется радость оттого, что я обязательно увижу моего Друга. Я всегда долго ищу для него лучшее из майорских вин. Расспрашиваю, советуюсь. Он вежливо расхваливает привезенное мной вино, но пьем мы всегда другое, из его запасов. Сидим, вспоминаем, шутим, смеемся. Время останавливается специально для нас. Такие моменты дорогого стоят! И совсем не важно, сколько промчалось лет, мы каждый раз искренне рады друг другу.

Об авторе. Как это делается на Майорке

Лена-Золушка. Фантики. Гусиным шагом – в городском саду

Мой друг Роберт — История одной любви (Деррик)

БарбараСерафима. Каховские

продажа нефтепродуктов оптом

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com