|
http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=247 МЫШИНЫЙ КОРОЛЬ ОТ СВАРОВСКИ Рассказ Забыть — не дано. Любить — не судьба. Не помнить — грешно, А помнить — беда. Т.Снежина Я вырезала из теста буквы Р и Х ( Рождество Христово!), смазала поверхность расстоявшегося и хорошо подошедшего пирога яйцом и поставила в печь. Критически оглядела кухню, смахнула со стола несуществующие крошки. Вроде, все в порядке, можно заняться собой. Так уж случилось, что на Рождество в нашем доме всегда собирается много людей: младший сын родился в этот день, и всеобщий православный праздник совпадает для нас с радостью семейной. С утра все еще были в хлопотах: мальчики пылесосили и убирали в доме, Дима занимался покупками, а я пропадала в кухне, зато сейчас все угомонились. Дом сиял чистотой, кругом витали праздничные запахи мандаринов, елки, полироли, которой ребята натерли мебель, и всепобеждающий аромат сдобы, постепенно наползающий из приоткрытой двери кухни… Проходя мимо двери кабинета, услышала веселую возню сыновей. Не иначе, развлекаются с именинным подарком. Дима умудрился купить дорогой телефон с кучей совершенно, на мой взгляд, ненужных функций, и теперь они с азартом его осваивают. Я была против такого дорогого подарка, во-первых, потому что просто считаю это излишним, а, во-вторых, кое-кто не слишком переусердствовал в учебе в последнюю четверть. Накануне вечером Дима появился в дверях с пакетом в руках. Вынув коробку, я только укоризненно посмотрела на мужа, но он махнул рукой: — Ты ведь знаешь, как Сережка его хотел. И в баскетболе у него успехи впечатляющие, надо поощрить… Я не стала проявлять занудство и напоминать о тройке за четвертную контрольную по математике. Что с ними поделаешь? Вообще, я придерживаюсь мнения, что отговаривать мужчин от каких-то поступков — дело крайне неблагодарное. Дима нахмурился и сгреб меня за плечи, прижав к своей куртке, пахнущей снегом и морозной свежестью: — Ну, не сердись. Ты все равно знаешь, что мальчишки у нас хорошие. Действительно, хорошие. Могу твердо сказать, что мои мужчины — самые лучшие на свете. Поэтому я вздохнула и спрятала коробку в кладовую, чтобы именинник до срока не наткнулся на нее. В спальне было тихо и тепло. Устроившись около туалетного столика, поколдовала с лицом и прической, и осталась вполне довольна собой: за прошедшие дни я отдохнула, выспалась и выглядела хорошо. Я сняла с плечиков заранее приготовленное платье. Повертевшись у зеркала, присела к туалетному столику и открыла шкатулку с украшениями и безделушками, намереваясь подобрать что-нибудь подходящее. Вслед за цепочкой зацепила и вытащила крошечного хрустального мышонка. Я погладила его граненое тельце, и сразу вспомнился тот, предыдущий, год мыши, когда я получила в подарок эту безделушку от Сваровски… — …Женщина, вам плохо? Дурацкий вопрос! Нет, мне хорошо, а иду, держась за стенку, я исключительно в целях мистификации медперсонала! Медсестра, видимо все-таки разглядев в полутьме больничного коридора мое перекошенное лицо, подскочила: — Что? Схватки? Давно? Чего терпела, надо было сразу! Усадив меня на коридорную скамью, схватилась за телефонную трубку. — Фамилия твоя как? Морщась, я ответила. Сестричка насторожилась: — Слушай, это тебя на понедельник на кесарево готовили? Я кивнула. — Хорошенькие дела! Я и сама знала, что дела не очень, поэтому отвечать ей не стала. Последние полгода я провела в этой клинике, последовательно переходя с этажа на этаж: сначала полежала на третьем, в гинекологии, потом перешла на пятый, в отделение патологии беременности, а последний месяц меня перевели поближе к родильному отделению, которое находилось на последнем этаже здания. Меня регулярно смотрели местные и приглашенные светила, и все были единодушны в том, что сама я не рожу. Главврач подвела итог спорам: — У вас явно выраженный токсикоз второй половины беременности, давление выше нормы, и гемоглобин низковат, и белок присутствует… К тому же Юрий Саркисович пишет, что предлежание ягодичное… Я думаю, на понедельник и назначим, если коллеги не возражают. Коллеги не возражали, а мое мнение никого особо не интересовало. Так уж вышло, что разница в возрасте у моих сыновей очень приличная, тринадцать лет. Первого я родила в восемнадцать. В это время у меня была такая насыщенная личная жизнь, полная любви и удовольствий юности, что радость материнства, я, кажется, даже не успела ощутить. Второго ребенка мы заводить не спешили, занимаясь карьерой и наслаждаясь молодостью и свободой. Потом, однажды, в переполненном троллейбусе мне сунули в руки ребенка, девочку лет четырех. Как сейчас ее помню: голая спинка с трогательными ямочками на лопатках и бретелью на шее, светлые волосики, собранные высоко на затылке и скрепленные смешной заколкой с божьими коровками… Я твердо поняла: хочу такую. И начались семь лет моих мучений и хождений по клиникам и консультациям, перемежавшиеся лежанием в больницах на сохранении. Привезя домой из очередной клиники, Дима обнял меня и твердо сказал: — Хватит! И вот, когда я уже почти потеряла надежду, все и случилось. Юрий Саркисович, смотревший меня на аппарате УЗИ, на мой робкий вопрос о поле ребенка авторитетным басом сказал: — Девочка. Покупай, мамочка, бантики! Моему счастью не было предела. Его не могли омрачить ни давление, ни тошнота, ни долгая разлука с близкими. Новый год я встретила в больнице. Накануне Дима уехал в командировку в Прагу, но в воскресенье, к назначенному на операцию дню, должен был прилететь. Понятно, что оставлять меня одну ему не хотелось. И вот, когда близился конец моих страданий, субботним вечером накануне Рождества у меня начались схватки. Критически оглядев меня, сестра спросила: — Сама-то дойдешь? Я кивнула, и мы направились к лифту. Лестницы, ведущие в родильное отделение, всегда были перекрыты, и попасть туда можно было только через лифтовый холл. У распахнувшихся дверей нас встретила девушка в синем хирургическом костюме с маской на лице, и провела в смотровую. Ободряюще улыбнулась: — Не дрейфь! Считай, тебе повезло: сегодня дежурит Михаил Саныч, он у нас самый лучший врач. Акушерка внимательно прочитала мое дело и недовольно сказала вошедшему в комнату высокому мужчине: — Михаил Александрович, вы только посмотрите на них! Вот, опять недоглядели! И что мы теперь с этой красавицей делать будем?! Доктор внимательно посмотрел на меня и спокойно сказал ей: — Как что? Будем рожать. — Повернувшись к медсестре, велел: — Готовьте пятую операционную. В этот момент на меня опять накатило. Какое-то время я пыталась удержаться, ожидая конца схватки, но боль волной тянула меня в себя, на самое дно, отнимая разум, сдержанность и воспитание… Крепкие руки подхватили меня, в этот момент боль чуть ослабела и я смогла открыть глаза. Прямо надо мной склонилось лицо врача, в промежутке между маской и шапочкой были видны его глаза. Он кивнул сестре: — Маша, помогай! Полуосвещенным коридором мы добрались до операционной. Внутри царил арктический холод, и я невольно стиснула зубы, чувствуя, что сейчас они начнут выбивать дробь. — Что ж тут так холодно-то? — спросила я. Акушерка поджала губы: — Как положено. У нас тут не Багамы. Доктор весело кивнул ей: — Мария Андреевна, не пугайте мне девушку, нам с ней сейчас предстоит большая работа. Акушерка сердито сказала: — Не понимаю вашего веселья, Михаил Александрович. Вы карту ее смотрели? Я лично за положительный исход не ручаюсь. Давайте вызовем анестезиолога… Я испуганно глянула на врача, и он повернулся ко мне: — Будешь меня слушаться? Тебе останется только выполнять то, о чем я тебя попрошу, и я обещаю, что у тебя все будет хорошо. Я только кивнула: — Правда? — Конечно, правда! Обычно я вру только в случае крайней необходимости. Последняя фраза показалась неожиданно знакомой, но додумать о том, где раньше я могла ее слышать, я не успела. Боль накатывала и уже почти не отпускала. Промежутки между приступами становились все меньше, и я уже не успевала отдышаться. Когда было особенно плохо, я вцеплялась в рукав Маши, и она поглаживала мои ледяные пальцы. Михаил Александрович, действительно, не отходил от меня. Подчиняясь его указаниям, я часто и глубоко дышала в паузах. Видимо, отвлекая меня, он расспрашивал меня о семье, о любимых книгах, о работе. Кажется, ему это все тоже тяжело доставалось, потому что я заметила капельки пота над его переносицей. Он так близко склонялся надо мной, что я могла их увидеть. В какой-то момент я вдруг поняла: вот сейчас! Не знаю, почему я это решила, ведь и боль неожиданно как будто отпустила, во всяком случае, она стала совсем другой, но только решила я все правильно: — Расслабься, вот так, и еще чуть-чуть, а теперь давай! Маша, помоги-ка! И в эту же минуту боль, так терзавшая меня, утихла, а в операционной возник какой-то новый звук, который оказался плачем ребенка! Доктор тихо сказал: — Ну вот, все как обещал. Я прошептала: — Спасибо, доктор. Вы даже не представляете, что для меня значит этот ребенок… Он весело сощурился: — Почему же, очень представляю. У меня тоже два сына. — Почему тоже? Разве у меня не девочка? Мария Андреевна оказалась все-таки неплохой теткой. Она сказала с удовольствием: — Сын. Почти четыре килограмма, прямо богатырь! Посмотри-ка! Секундное сожаление о том, что родился мальчик, тут же и прошло, потому что малыш оказался просто замечательным! Я полюбила его с первого взгляда. Вдруг накатила непомерная усталость, и я уже как сквозь вату услышала: — Михаил Саныч, не могу вену найти! И его спокойный голос: — Давай сюда, и принеси реланиум. Мгновение спустя сон укрыл меня плотной пеленой, и я уже не чувствовала ни холода операционной, ни того, как пришли за малышом... Очнулась я от того, что кто-то добрым голосом звал меня: — Девонька, проснись! Переходи на постель, а то мне тебя перенесть не по силам. Я подняла голову. На меня добрыми выцветшими глазами смотрела бабулька. — Санитарка я, тетей Катей зовут. А ты, девка, спать здорова! Прямо в операционной и уснула. Доктор велел тебя не беспокоить и одеялом прикрыть. Я приподнялась и спросила: — Тетя Катя, а вставать-то мне можно? У меня швов нет? Она озадачилась: — Вот не знаю… Так ты что ж, совсем ничего не помнишь? Я покачала головой. Она засмеялась: — Если не помнишь, значит нету! Я перебралась на кровать, и с наслаждением устроилась на плоской больничной подушке. В палате нас оказалось трое. Обе мои соседки поступили вчера, у обеих это был второй ребенок, так что и общих тем у нас оказалось предостаточно. Часов в девять в дверях появилась улыбающаяся тетя Катя: — Передачу тебе принесли, с утра пораньше! В пакете оказались еще теплые пирожки, жареная курица и фрукты. Я засмеялась: — Все, голодная смерть нам теперь не грозит. Мои мамы нас теперь будут закармливать, чтобы молоко не пропало. Пока девчонки угощались, я нетерпеливо встряхнула пакет и нашла записку. Обе мамы сбивчиво (по-моему, они вырывали листок друг у друга!) писали о том, что рады внуку, советовали кутать грудь и беречься от сквозняков, и, наконец, самое главное: Диме дали телеграмму, но он уже вылетел из Праги, и связаться с ним нет никакой возможности. В палату ворвалась невозможно деятельная Маша. — Девочки, девочки! Всем привести себя в порядок, идет обход! — Она сердито глянула на растерзанную курицу и сказала: — Убрать еду, а то влетит и вам, и мне! Мы едва успели попрятать продукты и улечься, как в комнату решительной походкой вошел Михаил Александрович, а с ним целая процессия. Маша раскидала по кроватям наши карты и уже знакомая мне Марья Андреевна забубнила данные анамнеза и прочую медицинскую чепуху. Сегодня Михаил Александрович был без маски, и я вдруг узнала его. Конечно, Миша Штейнберг! О, Господи! Только этого не хватало!! ....................................................................
Окончание | 
