ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Искандер БАХИТО


ЗАПОВЕДНИК БЛАЖЕННОГО

За окном крутится метель. Нежные, розоватые лепестки цветов яблонь и вишен.

Под теплым весенним солнцем они осыпаются как снежинки, среди новорожденных, ярких, зеленых листьев. Несомые живительным, озорным ветерком они ложатся белым покрывалом на землю. Рождая тревожное ощущение внезапно вернувшейся зимы.

Два месяца в психушке, я видел из зарешеченного окна лишь печальные серые сугробы, почерневшие остовы деревьев, да асфальтовые прогалины между ними. И еще серое зимнее небо, холодное и безразличное. Даже когда сквозь облака прорывались редкие лучи солнца, оно, небо, оставалось таким же недружелюбным.

Железная койка, зеленое байковое одеяло, серые стены, обшарпанная тумбочка послевоенных времен, тусклая лампочка, свисающая с далекого потолка на заляпанном штукатуркой проводе и огромная, тяжелая двустворчатая дверь, запираемая на ночь дежурным санитаром. Ничего лишнего, что, по мнению врачей, могло бы быть опасным для жизни пациента, или вывести его из равновесия. Монотонное существование, вне времени и вне жизни, прерываемое только посещением лечащего врача и приемом лекарств.

Утро, день, вечер, ночь. Снова и снова. Какое число, какой день недели? Неважно, не имеет смысла. Мысли вязкие и тягучие как сгущенка, замороженные химией до предела, за которым небытие. Все время тянет в сон, и я сплю, сплю, сплю. Так, как никогда не спал. Лежа, сидя, даже стоя. Без сновидений. Просто ухожу в отсутствие.

В тихий обморок, чтобы потом не проснуться, а очнуться и с трудом вспомнить, кто я. Главное не сорваться, перетерпеть. Пусть лечат. Может они и вправду лучше знают. Может это действительно безумие, и я болен.

Но осознав этот факт понимания своей болезни, начинаю сомневаться в том, что болен. Может ли безумный понимать, что он безумен? Если безумие не обусловлено наличием каких-либо наследственных или приобретенных физических причин, то как может воспаленный разум человека самому себе поставить диагноз сумасшествия? Ведь для того, чтобы поставить себе такой диагноз, надо признать, что ты совершаешь абсолютно нелогичные поступки, говоришь какие-то несуразные вещи. Но если ты это признаешь, значит, ты адекватен. Ты все понимаешь. Значит, не болен.

Тупик. Я хожу по кругу. С каждым кругом возрастает беспокойство и раздражение. Теперь я уже знаю, что будет дальше. Раздражение перейдет в злость, а злость перейдет в бешенство. Надо остановиться. Не думать. Логика здесь не поможет. Просто не думать. Пустота, это спасение. Все остальное хаос. Без начала и без конца. Бездна, в которую легко впасть и тяжело выбраться. Надо на что-то опереться. На них. Правы они или не правы, не знаю. Но другого нет. Пусть лечат. Я болен.

На его лице широкая, ласковая улыбка и серые, пронзительные глаза, внимательно прощупывающие меня сквозь призму очков.

— Ну, вот любезный. Пожалуй, вам пора покинуть нас. Вы-то сами как думаете?

— Могу остаться, если вам это понравится.

— Хе-хе. Чувство юмора, это явный признак выздоровления. Я рад за вас. Только ради бога, голубчик. Будьте весьма умеренны со спиртным. Про наркотические средства я вообще не говорю. Вам абсолютно противопоказано. Вероятны серьезные осложнения. Да. И постарайтесь в ближайшее время не нервничать. У вас нервная система пока еще полностью не восстановилась. Так что поберегите себя.

— Вот ваши бумаги, — он размашисто подмахивает бланки и, вложив их в мою руку, вежливо выпроваживает меня из своего кабинета, с той же самой ласковой, приклеенной к лицу улыбкой.

 

Что может быть лучше крепкого, душистого, черного чая с сахаром. От него становится теплее и уютнее. По телу разливается свежесть. Мысли очищаются. Окно на кухне приоткрыто. Весенний ветерок оглаживает волосы и лицо, будоража частую зыбь тревожных мыслей. О прошлом, о настоящем и о туманном будущем.

Надо сходить за хлебом к яичнице. На лестнице встречаю соседку по лестничной площадке, Антонину Васильевну.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Кай. Уже вернулся? А говорили, еще не скоро. Как чувствуешь себя?

— Нормально.

— А Наташа что? Здесь?

— Нет.

— Приедет?

— Пока не знаю. Там будет видно.

— Понимаю. Ты заходи, если что нужно. Может, чем помочь?

— Спасибо вам тетя Тоня. Зайду. Обязательно.

Над ее головой вижу черное облачко, похожее на рой очень мелкой мошкары. Сколько ей осталось? Два, три месяца. Сказать или нет? Приятная, добрая женщина. Опекала нас с Наташей как родных. Огорчать ее ужасно не хочется. И зачем? Все равно ничем не поможешь. Только зря промучается, изведется. Нет. Не скажу. Не могу. Пусть все идет, как идет.

На тарелке красуется аппетитная яичница. Только сейчас я понял, как голоден. Поглощаю яичницу и думаю, — позвонит или нет? Наверное, не сегодня. Она еще не знает, что меня выписали. Может через пару дней. Через неделю. А может и никогда. Неожиданно припоминаются слова давней песни:

 

— Наташка, Наташка.

Ей богу не вру.

Ты словно ромашка.

Цветок на ветру.

Давно я заметил.

С весны до весны.

Все ветры на свете.

В тебя влюблены.

 

Жарко. Очень жарко. Палит нещадно. Несмотря на то, что солнце перевалило за зенит и клонится к закату. Глинобитные приземистые дома без окон. Глинобитные невысокие заборы, окаймляющие узкую грунтовую улицу. И пыль. Серая, легкая. Вздымающаяся облаком от любого движения, покрывающая колдобины улицы мягким ковром.

Он сидит в тени дома, раскинув ноги на дороге, опершись на стену спиной. В маскировочной пятнистой форме. Автомат с двумя магазинами, перехваченными обрывком веревки, лежит на коленях. Короткие, всклоченные, грязные, от серой пыли, волосы и такая же щетина на лице. Светлые, карие глаза осуждающе смотрят на меня.

— Зачем пришел, призрак? Чего тебе здесь надо?

— Не знаю.

— Не знаешь. Ну и вали отсюда. Без тебя тошно.

С другого конца улицы звучат очереди и отдельные выстрелы. Появляются люди, бегущие в нашу сторону. На бегу, обернувшись, отстреливаются. Не целясь, навскидку. Возле них пули поднимают фонтанчики пыли на дороге, на стенах домов и заборах. Такие же серые и грязные от пыли, одетые кто во что горазд, они перемахивают через низкие заборы, занимают позиции и продолжают стрелять в ту сторону, с которой только что появились. Двое, не успевшие укрыться, лежат неподвижно посреди улицы.

Он вскакивает, вбегает в ближайшую калитку и, укрывшись за углом дома, стреляет кроткими очередями. Я иду за ним. С крыши дома на него прыгает кто-то в черном. На лету, длинным кинжалом, полоснув его по шее, черная фигура пытается всадить кинжал мне в грудь. Но кинжал свободно проходит сквозь меня.

— Вот дерьмо. Это же призрак.

Сплюнув от огорчения, бежит дальше. На земле корчится тело в маскировочной форме. Фонтаном, пенясь, хлещет кровь из его перерезанного горла и рта. Руки скребут землю грязными ногтями. Вместо хрипа бульканье крови. Через минуту тело затихает, дернувшись ногами в последний раз. Я сажусь на землю, скрестив ноги, и жду.

Проходит час, или два, солнце почти скрылось за горизонтом. Тело начинает вздрагивать, дрожь переходит в судороги, и вот уже корчится, катаясь по земле. По гримасам на лице видно, какие ужасные муки он испытывает. От боли его вырывает. Рождается голос. Рычание и стон. Он корчится еще около часа, потом затихает тяжело дыша.

 

Ночь. Жара спала. Мы с ним сидим возле костра. Невдалеке мерцают другие костры, возле которых угадываются силуэты людей. Рана на шее затянулась. Не осталось даже рубца. Исчезли и следы крови на одежде. Он ковыряет прутиком в костре, разгребая головешки, и тихо произносит:

— Я здесь уже вечность. Меня столько раз убивали. И я убивал. Это беспрерывная бойня.

— Кто ты, призрак? Не знаю. Но если можешь, помолись за меня. Попроси. Отсюда до Него не дозовешься. Может Он простит. Отпустит.

Ответить я не успеваю. Из темноты появляются трое. Молодые. Коротко стриженные. Плечистые. Пока еще чистенькие. Новички. Впереди развязанный, в серой майке, с бессовестным взглядом. Бицепсы, выставленные на показ, разрисованы татуировкой. Из-за пояса торчат две рукоятки пистолетов.

— Мужик, где здесь можно водички достать?

Не смотря на парня, он поясняет:

— В конце улицы. Если повезет. Может, хотя бы доползешь до нее.

— А у тебя нет?

— Нет.

— А не врешь, лохматый? — произносит, нагло улыбаясь, парень.

Он поднимает голову, смотрит внимательно на парня пару секунд и стреляет короткой очередью ему в грудь. Тело новичка отбрасывает в темноту. Слышится топот двоих убегающих. Топот прерывается длинной очередью. Кое-кто у соседних костров привстает, и смотрит в нашу сторону. Из темноты появляется высокая женщина в свободных черных джинсах, маскировочной куртке и берете. Подойдя к телу парня, она легонько пинает тело ногой.

— Новенький? Значит, первый инструктаж проведен. Это еще кто? — вглядывается в меня через костер. А-а призрак. Слышишь, Рыжий? — обращается она к моему собеседнику. — Воды больше нет. Ни капли. Атакуем завтра с утра. Не проспи.

Нагнувшись, срывает что-то с шеи убитого. Посмотрев на свет, бросает это к нашим ногам и бесшумно исчезает в темноте. Он поддевает прутиком массивную золотую цепь и опускает ее в костер.

— Пыль. Кому это нужно? Когда за каждый глоток воды... Я ведь был таким же, — кивает он в сторону тела парня. — В той жизни. Думал, раз ствол за поясом то... Оказалось, все учтено. Куда шел, туда и попадешь. Чем жил, то и получишь. Только уже навечно. Навсегда.

— А можно не убивать?

— Можно. Если хочешь умереть от жажды. Очухиваться с жаждой и снова умирать от жажды. Опять и опять. Пока не решишь, что лучше уж самому убивать.

Звонок телефона вырывает меня из липкой вязи видения, вызволяя из плена безнадежной тоски голоса Рыжего. Они, видения, возникают внезапно, бросая меня в какую-то неведомую жизнь, или миры, не знаю. Все вокруг застывает. Меня переносит сквозь реальность, внезапно потерявшую свою монолитность. Как будто подо мной мгновенно растаял твердый, холодный лед и я, потеряв опору, уже барахтаюсь в воде.

Видения, по поводу которых я имел неосторожность проконсультироваться у психолога, а в результате попал в клинику. Несмотря ни на что, я думаю, это было к лучшему. По крайней мере, теперь я уверен, что мои видения это не бред сумасшедшего, не галлюцинации больного мозга и не сны, как предполагали лечащие меня врачи. Оказывается, есть такой феномен, когда человек временами одновременно спит и бодрствует, не отличая в этот момент сон от реальности.

Я не верю своим снам. Вижу их редко. Они, в отличие от видений, слишком абстрактны, без связи между отдельными фрагментами и запоминаются лишь частично.

А когда я пытаюсь припомнить весь сон полностью, то прихожу к выводу, что такого сна и не было. Что это какое-то самовнушение, иллюзия, будто бы приснившегося сна. Сон во сне.

Однажды, давно, некто увидел во сне, как он приносит в жертву своего сына. Буквально истолковав этот сон, он чуть было не убил его, но был вовремя остановлен и принес в жертву ягненка вместо сына. На самом деле, смысл сна был совсем другим, потому, что тот, кому предназначалась эта жертва, в принципе не мог потребовать такого. Этой, известной многим, истории несколько тысяч лет, однако, она хорошо соотносится с моим представлением о снах.

Поднимаю трубку. В ней дрожит, как перетянутая струна, виноватый голос Наташи.

— Привет. Я сегодня звонила в клинику. Мне сказали, что тебя уже выписали. На прошлой неделе. Как ты?

— Нормально.

— Кай, я понимаю, что поступаю нечестно. По предательски. Мне стыдно. Но я боюсь тебя. И люблю, — добавляет почти шепотом. — Пойми меня. Я хочу семью, хочу здоровых детей. Хочу уюта и покоя. Я не знаю...

Последние слова она произносит с глубоким выдохом сдерживаемых слез.

Полугодовалый упитанный малыш гогочет. Ему щекотно от того, что Наташа щекочет ему грудку губами и языком. Угу-гу-гу. Счастье. Светится и сияет. Нежность. Любовь. Материнство. Угу-гу-гу. Она счастлива, но это не мой малыш. Меня нет в этой ее жизни. Разочарование несправедливостью возвращает меня в реальность.

Кай, так звали меня друзья, еще с институтской скамьи. В те веселые, беспечные годы мы сокращали имена, для удобства. И хотя в моем настоящем имени, всего шесть букв, его сократили до трех, посчитав, что Кай произносится легче. В шутку. Которая оказалась для меня пророческой.

Она уже все решила. Времени было достаточно. Этот тягучий, тяжелый разговор для оправдания себя. Ей действительно не хочется рвать со мной, но обстоятельства совсем не в мою пользу. И, по сути, она права. Сказка не состоялась. На этот раз Герда не решилась спорить со Снежной Королевой.

— Почему ты молчишь?

— Слушаю тебя.

— Ты презираешь меня?

— Нет. Знаешь, наверное, ты права. Так будет лучше. Для нас обоих. Не вини себя. У тебя будет все хорошо...

— Не надо, — резко прервала она меня. Не говори мне ничего. Я не хочу слышать, что будет со мной. Пусть все будет, как будет. Мне не нужно об этом знать. Ни о хорошем, ни о плохом. Пожалуйста.

— Прости.

— Прошу тебя. Никогда. Что бы ни произошло.

— Да. Обещаю.

Ночь, не ночь. Сумерки, не сумерки. Что-то такое между ними. Уличные фонари ярко освещают узкие улицы, вымощенные потертыми плитами. Обветшалые, облупленные фасады двух и трехэтажных кирпичных, с узкими дверями и зарешеченными окнами, домов. Поворачиваю за угол. Разбитая витрина книжного магазина. Дверь распахнута настежь. Покосилась, держится на одной петле. На полу разбросаны книги. Много книг. Часть все еще стоит на полках. Все вперемешку. Простые и тисненые обложки. На них толстый слой пыли и паутины. Поднимаю ту, что у самых ног. Воннегут. Открываю, но внутри только чистые листы. Беру другую. То же самое.

На противоположной стороне улицы фигура, подпирающая спиной стену. В шляпе, надвинутой на глаза. Фигура рывком отделяется от стены и направляется ко мне. Не могу различить лица, пока оно не оказывается вплотную передо мной. Круглое. Смуглое. Седая шкиперская бородка.

— Надо же! Призрак. Арчи, — представляется он, чуть приподняв шляпу. Бритва. Так я больше известен. Интересуешься книгами?

— Только не такими, — пожимаю я плечами.

— Да брось. Не нравится? Можешь написать там все что угодно. Любую белиберду. Все равно никто не знает, что в них должно быть. И вряд ли когда-нибудь узнают. Здесь все так. Либо мираж, либо муляж. Постоянна только эта бесконечная ночь. Будь она проклята. Без звезд, без луны.

— Это тоже муляж? — киваю я в сторону домов.

— Пока нет.

— Пока?

Из-за угла вывернул сутулый, худой человек с нахлобученным на голову капюшоном, укрывающим в тени его лицо. Идет, шаркая ногами. Руки в карманах куртки.

Джинсы болтаются на ягодицах. Подойдя к Арчи, он, воровато оглянувшись по сторонам, шипит хриплым голосом:

— Есть классная травка, Бритва. Возьмешь?

— Идиот, — усмехается Арчи. Здесь этого добра завались. Чего шипишь-то?

— А вдруг полиция?

— Эй! Ты что забыл, где ты? Какая полиция? Уже обкурился, Кокс?

— А это кто? — указывает на меня пальцем Кокс.

— Не дергайся, — отрезает Арчи. Давай сюда твою травку. Попробуем.

Кокс откуда-то из-под куртки достает пакет, и Арчи набивает две трубки.

— А он? — смотрит на меня Кокс.

— Призраки не курят. Не курят, — произносит по слогам Арчи.

— А, ну да, — соглашается Кокс. Точно, не курят.

Они усиленно потягивают трубки, и улица начинает преображаться. Вместо облупленных, мрачных остовов домов появляются высотки с огромными стеклянными, подсвеченными изнутри, витринами. Заполненными напитками, одеждой, украшениями. Неоновые вывески приглашают посетить бары и рестораны. Дорогие автомобили занимают обочины улицы. Внутри зданий, в ярко освещенных фойе и залах, кипит жизнь.

Там ходят, сидят, разговаривают, смеются люди.

— В этом баре я сдавал своих телочек, — показывает рукой Арчи.

— А я коку, вон в том, — кивает Кокс. О! Это же моя тачка. Смотри, Бритва. Какая красотка. Зверь, а не тачка. Привет крошка.

Кокс, раскинув руки, идет к огромному красному автомобилю, поблескивающим молдингами и зеркалами. Он проходит сквозь автомобиль и все сразу исчезает. Улица снова приобретает свой прежний вид.

— Вот скотина, — возмущается Арчи. Все испортил. Весь кайф сбил. Если бы можно было его убить, убил бы. Не глядя. Так нет же. Все равно ведь оживет паразит. Эх...

Махнув рукой от бессилия, Арчи, поворачивается и уходит по скрюченной, мрачной улице, размахивая руками в дискуссии с самим собой. Кокс лежит на дороге и колотит руками по земле, крича во все горло:

— Где она? Где? Моя ласточка. Будьте вы все прокляты. Сволочи, свиньи.

Тяжелый рюкзак с трудом протискивается через дверь моей квартиры. Глухо щелкают замки. Один, второй. Прислоняюсь лбом к двери. Попрощаться, поблагодарить за все хорошее, которого было немало. У нас с Наташей. Пока не вмешалась Снежная Королева. Может вовсе и не Королева, а кто-то другой, или что-то другое. Это я так.... Потому что не знаю, как же мне все это назвать. Опять всплывают куплеты песни:

 

— Душа нараспашку.

И все ерунда.

Налей-ка Наташка

в бокалы вина.

Перроны, вагоны.

Пустые слова.

Наташка, Наташка.

Чужая жена.

 

Глупая, мальчишеская песенка, а привязалась, не отпускает.

.................................................

Окончание

статьи о моде http://ladycaramelka.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com