ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Искандер БАХИТО


ЗАПОВЕДНИК БЛАЖЕННОГО
Окончание. Начало здесь

.........................................................

Дверь напротив квартиры тети Тони опечатана. Она умерла две недели назад. Необыкновенно добрая, милая женщина. Всю жизнь мечтавшая иметь детей и внуков, но по великой несправедливости лишенная такой возможности. Оттого тем, что не смогла дать своим детям, она щедро одаривала своих близких и знакомых. И нас. Меня и Наташу. Особенно.

Рюкзак ощутимо давит на плечи, но это даже хорошо. Отвлекает. Остров. Там мы познакомились с Наташей, когда собрались компанией отдохнуть на рыбалке, посидеть у костра. Одиночество заставляет обращаться к своей памяти. Перебрать все что было. Найти нечто важное. Отправное. К которому следовало бы вернуться и, если возможно, попытаться пройти заново. Спасибо памяти. Сохранила, сберегла и вернула мне как надежду, как выбор. Тот далекий, безлюдный остров. Небольшой, лесистый холм, посреди широкой излучины реки.

Пустота — благо, которое большинство не ценит. Это я понял в клинике. Главное уметь войти в нее и тогда тебя уже ничто не сможет раскачать, вывести из равновесия и завладеть тобой. Довести до абсурда. Заставить думать не своими мыслями. Жить не своей жизнью. Видеть не своими глазами.

Уж не помню, кто придумал слово флюиды, но мне кажется, по смыслу, это самое подходящее название тому, чем заполнен город. Они порождаются от людей, примерно так же, как на свету образуется обычная тень. Собственно флюиды, это и есть ментальная тень человека. Тень его мыслей, эмоций, переживаний, фантазий.

Назойливые и прилипчивые, они пытаются смешаться с моей тенью. И если им это удается, возникает хаос. В нем теряется порядок бытия и не бытия, причины и следствия, того что было и не было. Мое и чужое. Все запутывается. И тогда пустота становится единственным местом, которое способно оградить меня от безумия. От хаоса. Потому что в пустоте не может быть тени.

 

Он сидит в торце длинного, резного стола. Лениво ковыряет серебряным прибором в стоящей перед ним тарелке. Огромный зал, отделанный темным полированным деревом, освещенный разлапистыми хрустальными люстрами, гулким эхом воспроизводит стук вилки и скрежет ножа о фарфор. За высокими окнами зала, зеленеют аккуратно подстриженные газоны, плещутся струи фонтанов. А дальше, до горизонта, деревья. То ли парка, то ли леса.

На столе навалены упакованные пачки банкнот вперемешку с золотыми слитками. Некоторые пачки разодраны. Деньги из них просыпались на пол. Он поднимает голову.

Окидывает меня изучающим взглядом. Хватает рядом лежащий слиток и бросает в мою сторону. Я инстинктивно пытаюсь увернуться, но не успеваю. Слиток пролетает сквозь меня. Глухо стукается о дерево отделки стены и падает на пол.

— Не, это не глюк, — удовлетворенно констатирует он, — призрак. Ну, наконец-то. А я тебя жду, жду, — его лицо расплывается в хитрой улыбке. Думал ты уже не придешь. Заблудился где-нибудь. Видишь, — показывает рукой на стол, — это я все приготовил для тебя. Одного. Можешь забирать. Бери, призрак. Не стесняйся. Это все твое. У меня еще есть. Что? Не веришь? Пошли.

Мы проходим по совершенно безлюдным, роскошным коридорам и залам. Украшенным старинными картинами, античными вазами, инкрустированным драгоценными камнями оружием. Поднимаемся и спускаемся по ажурным лестницам и переходам. Проходим изящные галереи, пока не возвращаемся опять в этот зал.

— Видел? Ну как? И это далеко не все. Учти.

Я смотрю на обрывок веревки, свисающий c перил лестницы. В затемненном углу зала. Он ловит мой взгляд.

— Ну да, пробовал. Было дело. Глюки так достали, что... Не помогло. Только зря помучился. Хе-хе-хе, — смеется он злым, бессмысленным смехом. — Вот такое оно, вечное бытие. Ешь, не хочу. Ну, так что? Договорились?

— Договорились, — удивляюсь я, — о чем?

— Как о чем? Ты забираешь все. Все что здесь есть, — он проводит рукой вокруг себя.

— Ты же знаешь, я не могу ничего взять. Я только призрак.

— Хорошо, хорошо, — его голос наполняется раздражением. Есть альтернативный вариант. Там, — он поднимает указательный палец вверх, — я был очень богат. Очень богат. Ты должен был слышать обо мне. Лессар.

— Нет, не слышал.

— Ну и ладно. Неважно. Не слышал, так не слышал. Главное, что ты оттуда. Так вот. Я даю тебе все свои счета в банках. Всех своих поверенных, там. Будешь очень богат. Очень! Хватит тебе и твоим потомкам. А ты... Ты мне показываешь выход из этого чертового дома, — последнее он уже кричит. — Да, все. Все, тебе. За одну маленькую дверь. За дверку, за щелку, за норку. Туда, — продолжает кричать он, указывая рукой на газоны за окном. — Ну!

— Это невозможно, — мотаю я головой, — я не знаю, где выход. Извини.

— Извини! Не знаешь! Тогда пошел вон отсюда, — Лессар уже не кричит, а визжит от злобы. — Слизняк. И больше не появляйся. Никогда. Тварь навозная, — он хватает массивный подсвечник и бросает в меня. — Ненавижу!

 

Скользнув бортом по мостку причала, лодка замерла, уткнувшись носом в травянистый берег. Уставшие пальцы с облегчением разжали весла после нескольких часов гребли. Остров встретил меня как всегда. Щебетанием птиц, шелестом листвы деревьев, журчанием воды омывающей стойки причала.

Я ведь рассчитывал пробыть здесь не больше трех месяцев, а живу уже больше двух лет, и вряд ли когда-нибудь решусь вернуться назад. Остров своим покоем и чистотой сформировал во мне устойчивый рефлекс страха перед городом. Видения стали появляться реже, и они не такие сумасшедшие, как раньше. Мысли, не замутненные чужими наслоениями, приобрели стройность и логичность. Стали вполне управляемы. Ну а если свести все к простым понятиям, то мне здесь хорошо. И очень уютно.

Голубоглазая лайка, виляя хвостом и тихонько повизгивая, ждет на мостке, когда я вылезу из лодки и поглажу ее по голове, а она в ответ лизнет мою руку, выражая так свою радость тому, что мы снова вместе.

Однажды, примерно через полгода как я здесь поселился, мне послышалось слабое гавканье с реки. Спустившись к причалу, я увидел проплывающий по реке обломок деревянного щита, а на нем щенка, тявкающего то ли от страха, то ли от голода. Щенок оказался самкой. Пушистой, игривой и ласковой, особенно, когда была сыта. Лучшей клички для нее, чем Ласка, у меня не нашлось, да и лайка сразу стала откликаться на это имя. Видно ей тоже оно понравилось.

Из тех редких гостей, что появляются на острове, Ласка сразу прониклась симпатией к Косте. Веселый, смешливый парень, охраняющий здешние места.

В первое наше знакомство он, увидев мою справку из клиники, добродушно хохотнул, — а-а, блаженный, ну тогда ладно, живи, что с тобой поделаешь. С тех пор так ко мне и пристало это. Блаженный. Все-таки лучше, чем псих.

Ласка издалека различает звук его моторной лодки. Начинает тявкать и повизгивать. А стоит ему сойти на причал, она ложится на спину, подставляя свой животик, чтобы он почесал. Костя непременно выполняет этот ритуал. Потом хлопает ее по боку. Та вскакивает и радостно носится по берегу.

Иногда Костя привозит на остров состоятельных любителей порыбачить на спиннинг. Естественно, не бесплатно. Ласка их не жалует. Ее приходится запирать. Она, нет-нет, сердито лает и рычит из-за двери, видимо предупреждая чужаков, что это ее территория.

Река, остров, Ласка, Костя. Это среда, в которой я теперь живу. Она приняла меня. Приняла как своего. Сделала своей частью. А со всем остальным я распрощался. Навсегда. Без особого сожаления. Кроме одного. Наташи.

Дубовая роща заканчивается у дороги, выложенной серым камнем, а дальше, за дорогой, бескрайнее зеленое поле до самого горизонта. С поля тянет мятой и свежестью полевых цветов, доносимых волнами легкого ветерка. Поле колышется рябью набегающей на дорогу, словно пытаясь захлестнуть ее. Рябь переливается всеми оттенками зелени под лучами яркого, теплого солнца. А роща отвечает на волны с поля картавым шумом птичьей суеты.

Я стою за стволом старого дуба, протянувшего свои мощные, раскидистые ветви почти до противоположного края дороги, укрываясь в тени его густой листвы. По дороге идет Антонина Васильевна. Я сразу узнал ее. Она чуть насмешливо, с нежностью посматривает на пятерых ребятишек, шагающих рядом с ней. Двое из них держат ее за руки с обеих сторон, а остальные то забегают вперед, то прибегают обратно.

— Тетя Тоня, теперь моя очередь, — подбегает темный, кудрявый мальчик.

— Ага, Рони опять сделает кролика с тремя ушами, — хихикает беленькая девочка, держа за руку Антонину Васильевну.

— Это случайно, — оправдывается Рони, — а ты Ленка, тоже сделала синюю белочку.

— Тетя Тоня, а можно я сделаю черепаху? — вклинивается мальчишка с припухлыми, узкими глазами.

Антонина Васильевна улыбается:

— Нет, нет. На сегодня все. Пора домой. Обедать и спать. Ну, на чем мы поедем?

Поднимается гвалт, каждый предлагает свое, в нетерпении вытягивая вверх руку:

— На самолете. На слоне. Не, на верблюде.

— На карете, — скромно говорит самая маленькая голубоглазая девчушка.

— Может правда на карете? — вопросительно оглядывает ребят Антонина Васильевна.

— Ура! На карете. На карете, — веселым, разнобойным хором подхватывают дети, подпрыгивая на месте.

— Ну, тогда Мишел сделает нам карету, — Антонина Васильевна поднимает голубоглазую Мишел на руки, — Сможешь?

Мишел пристально смотрит на дорогу. Воздух на дороге, куда смотрит Мишел, начинает уплотняться. По нему проходит мелкая зыбь и в этой зыби проступает контур золоченой кареты, запряженной четверкой белых, грациозных коней.

Через минуту воздух перестает колебаться и карета, сверкая на солнце вензелями, предстает в своей сказочной красоте. Дверца уже открыта, приглашая ребят занять места на мягких бордовых сиденьях, а кони, тряся сбруей, тихонько похрапывают от нетерпения.

— Какая красивая! Молодец Мишел, — восхищается тетя Тоня.

Дети шумной гурьбой втискиваются в дверь кареты. Последней, прямо с рук Антонины Васильевны, важно заходит Мишел. Тетя Тоня, уже взявшись рукой за дверцу кареты, чтобы подняться к детям, вдруг замирает. Медленно поворачивает голову вправо, туда, где из-за леса выступает дорога. Вглядываясь вдаль, она мысленно обращается ко мне, и я отчетливо чувствую внутри легкое дуновение ее нежных, заботливых слов.

— Кай?! Я так рада, что ты здесь. Что нашел меня. Я все знаю, мой мальчик. Знаю как тебе тяжело. Ты не понимаешь, что с тобой творится. Не знаешь почему. Все это так неправдоподобно, непривычно. Неудивительно, что тебя приняли за сумасшедшего. Хорошо хоть ты сам не поверил. В свое безумие. Я попытаюсь кое-что объяснить тебе. Как смогу. Просто послушай меня. Так уж получилось, ты случайно оказался у приоткрытой двери. Не надо бы тебе входить в нее, но ты вошел. Даже не сознавая этого. И нашел за ней то, к чему совсем не готов. О чем ничего не знаешь. То, что завело тебя в чужие, недобрые миры. Эти миры не для тебя, Кай. Видишь ли. О том, что человек, по сути, бессмертен, знали всегда. Но, к сожалению, почти никто этому не верит. Не верит до тех пор, пока оно, бессмертие, не коснется его. Только для одних бессмертие оборачивается вознаграждением. А для других воздаянием. Различие же между вознаграждением и воздаянием есть то, из чего оно произрастает. Что каждый из нас растит в себе. Многое можно исправить, изменить, но до определенной черты. Черты, которую суждено пройти каждому. А за ней — его вечность. И тогда уже ничего не исправишь. Не изменишь. Как бы этого ни хотел, что бы ни делал. Все уже решено. Вознаграждение или воздаяние состоялось. Таково предопределение наших судеб. Нашего прошлого и нашего будущего. Ну вот, пожалуй, это главное. А в остальном ты сам разберешься. Со временем. Кай, ты не можешь отбросить, или забыть то, что приобрел. Это невозможно. Поэтому будь осторожен. И если опять заблудишься там, в чужих мирах, вспомни меня. Позови. Я обязательно откликнусь.

Карета мягко тронулась с места, быстро набрала скорость. Легко и плавно повторяя изгибы дороги, понеслась, оставляя за собой чуть заметные облака пыли и эхо ее последней фразы:

— Обязательно найди Наташу. Ты ей нужен. И она тебе тоже. Больше, чем ты думаешь.

 

Ласка вскакивает с места. Ее уши напряжены. Она вслушивается. Потом лихорадочно бросается к двери и несется к реке, радостно повизгивая на бегу. Теперь я тоже различаю приближающийся звук моторной лодки Кости. Натягиваю брюки, рубашку, и слышу насмешливый Костин голос, вперемежку с веселым лаем Ласки:

— Эй, блаженный, счастье проспишь. Вставай соня. Принимай подарок, везунчик.

На причале Костя поглаживает брюшко лежащей на спине Ласке. Рядом стоит внушительная дорожная сумка, а по дорожке от причала идет Наташа. Мы глядим друг, другу в глаза и я понимаю: она приехала ко мне, приехала навсегда, насовсем.

Слова. Сейчас они лишние. Все равно нет таких слов, чтобы мы могли сказать друг, другу все. Зато ее руки, лежащие у меня на плечах, ее волосы, раскинувшиеся по моему лицу, ее губы, прижавшиеся к моей шее, мои руки, обнимающие ее талию, мои губы, целующие ее висок, заменяют то, чего нет в человеческом языке. И вряд ли когда-нибудь будет.

Я не верю своим снам. А Наташа заставила меня сомневаться в реальности моих видений. В том, что касается меня и ее. Нас двоих. Прошло немного времени, и я понял почему. Почему она, вопреки всему, оказалась здесь. Со мной. Нашла меня. Потому, что иногда, самым дальним уголком зрения, чувствую за Наташей, за ее лицом, за ее улыбкой, за ее походкой, заботливый взгляд Антонины Васильевны, тети Тони.

 

Костя привез очередного рыбака. Пожилого японца, с сильно припухшими веками, делающими его глаза узкими щелочками, усиленными толстыми линзами круглых очков. Мы отвели его к месту, где я с вечера подкормил рыбу и он, аккуратно распаковав свой дорогущий спиннинг, принялся старательно бороздить леской воду.

Наташа принесла нам термос с горячим чаем и пачку печенья. После двух часов безрезультатных мучений со спиннингом японец позвал Костю и раздраженно высказался на английском языке. Я не стал ждать, пока Костя переведет. Все и так было понятно. Моя счастливая удочка из кривой ореховой ветки, с поплавком из гусиного пера, была под рукой. Уже через двадцать минут на берегу трепыхалось серебристое тело небольшого карася. Я вручил свою удочку японцу. Он недоверчиво закинул ее первый раз, но уже на третьей рыбине у него было лицо самого счастливого человека на свете.

Под вечер японец осторожно выпустил из садка всю пойманную добычу, уложил в чехол свой спиннинг. Уважительно свернул мою удочку. Подойдя ко мне, он протянул спиннинг и что-то сказал, а Костя перевел:

— Слышь, блаженный. Он предлагает тебе свой спиннинг за твою удочку. Бери скорей, пока предлагает.

Я отдал японцу удочку так. Костя обреченно посмотрел на меня, развел руками и молча пошел к лодке. До самого отплытия он ходил с мрачным, обиженным лицом, старательно не глядя спиннинг. Уже заведя движок, Костя поглядел на довольного японца, потом на меня и Наташу, на причале, покачал головой и сказал:

— Что-то блаженных здесь развелось. Хоть заповедник открывай. Ладно, пока, чудики. Не скучайте.

Костер овевает нас мягким, благотворным теплом. Мы с Наташей сидим на стволе поваленного дерева. Она дремлет, устроившись на моем плече. Ласка лежит рядом, положив мордочку на лапы. Наблюдает за нами и костром, из-под прикрытых глаз, делая вид, что спит. Но ее уши внимательно прослушивают звуки леса и реки, слегка поворачиваясь в сторону подозрительных шумов. Мистическое действо костра завораживает. Переливы угольков, танец языков пламени, треск возгорающихся веток, отливы всех оттенков красного цвета. Складываются в непредсказуемые формы и очертания. Находясь в постоянном движении, гипнотизируют, увлекают за собой. Увлекают в себя. Приглашают принять участие в фантастическом спектакле театра огня.

По дну глубокого, скалистого каньона, полноводной рекой струится густой туман, иногда озаряемый изнутри мгновенными всполохами света. Каньон, словно огромная каверна. Протянулся от горизонта, до горизонта. Прорезает пустынную равнину. Я спускаюсь к реке по крутым каменным ступеням. У причала слегка покачивается плот, паря на клубящемся тумане, как на воде.

Какой странный туман. Спустившись на последнюю ступеньку, пробую зачерпнуть ладонью. Нет, это не вода. Ничего. Ладонь сухая. А на вид походит на белую жидкость.

Человек в длинном, до пят, плотном плаще, стоявший на дальнем краю плота, оборачивается и подходит ко мне. Лысая голова без намека на растительность. Лицо простоватое. Доброжелательное. Доверительное. И глаза, темно-карие, с желтым оттенком. Внимательные. Изучающие.

— Никак решил поплавать, Кай? — улыбаясь, спрашивает он. — Не советую.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Так у тебя же на лбу написано.

Знаю, что там ничего нет, но провожу рукой по лбу. А он добродушно смеется.

— Шутка.

— А тебя как звать? — спрашиваю я непроизвольно.

— Зови, как хочешь. Можешь паромщик.

— Паромщик? И кого же ты перевозишь?

— Да кто придет, того и перевожу.

— Меня перевезешь?

— Нет. Тебя не перевезу.

— Почему?

— Ну, во-первых, за это платить надо. А во-вторых... — паромщик на мгновение задумался. — Хотя... Знаешь что, перевозить не буду, а поплавать, совсем немножко, можно. Для общего развития, так сказать. Если не против, тогда милости просим.

Осторожно прохожу на паром. Кто его знает, а вдруг провалится. Паромщик, держась за поручни, отталкивается ногой от причала. Мы выплываем на середину реки и останавливаемся, несмотря на течение тумана под нами.

Я оглядываюсь вокруг. Все тоже. Ничего не изменилось. Почти ничего, кроме паромщика. Он стоит, держась за поручни, и пристально смотрит вниз по течению. Меня что-то настораживает в его, теперь уже строгом, сосредоточенном лице.

— И что дальше? — спрашиваю я. — Куда поплывем?

— Туда, — показывает он пальцем на клубы тумана вдали.

Там, куда он показал пальцем, из тумана формируются какие-то фигуры. Они приобретают более резкое очертание, и тогда я узнаю себя и Наташу. У нас счастливые лица. Я что-то говорю ей. Она заразительно смеется. Нам хорошо. Очень хорошо. Мы необыкновенно счастливы. До такой степени, что оно, это счастье, оттуда, из этого видения, излучается и обволакивает меня сладкой пеленой.

— Очень красиво, — слышу я за спиной спокойный, чуть насмешливый, голос тети Тони. — Ничего не скажешь. Даже не верится, что это всего лишь туман. Сразу видно мастера. Это ведь надо уметь. Из ничего сплетать такие завлекающие кружева обмана. Такие прекрасные иллюзии. Браво, Паромщик.

Собачье рычание рывком сдергивает с меня пелену. Замечательная живая картинка снова оборачивается туманом и, расплываясь, стекает в реку. Жалко. Было так красиво. Я оборачиваюсь. У противоположного края плота стоят Антонина Васильевна и ощетинившаяся Ласка. Ее уши насторожены. Шерсть на загривке вздыблена. Она в упор, угрожающе смотрит на Паромщика.

— Убери сейчас же свою собаку, — требует он, отступив на край плота.

— А чего ты испугался-то? — улыбается тетя Тоня. — Расскажи ей про бифштекс. Такой вкусный, аппетитный. И он, вроде как, лежит у тебя в кармане. Пообещай ей еще много таких же. Когда-нибудь потом. Как ты это проделывал с людьми. Глядишь, она тоже поверит. И не тронет тебя.

— Не смешно, — зло бурчит Паромщик. — Может ты, и умеешь говорить по-собачьи, а я нет. Не докатился, знаешь ли, как некоторые.

— Ах, какая жалость! Не знаешь собачьих слов? Им страшно не повезло. Они не смогут отравиться туманом твоих фраз. Туманом твоих идей. Восторгаться тобой. Поклоняться тебе. Жонглеру иллюзиями.

— Наглая ложь, — громко возмущается он. Ты просто бесишься от зависти ко мне. Дорогая моя Тонечка. Завидуешь моей известности, моему таланту. У меня десятки книг изданных во всех странах. Меня там знают, уважают и читают, — поднимает он палец вверх. Вот, пожалуйста, — Паромщик вытаскивает из нагрудного кармана стопку бумаг. — Диплом, — перебирает он листки. — Еще диплом. Свидетельство от королевской Академии. Международный сертификат. А вот премия...

— Хватит, — резко останавливает его Антонина Васильевна. — Ты хоть сам-то веришь тому, что написал? Вряд ли. А скольких ты уже перевез? Ни одного. Да и куда ты вообще здесь можешь перевезти? Никуда. Оставь его, Кай. Его вечность — этот никому не нужный паром. И на нем он никогда, никого, никуда не перевезет.

Ласка присела на передние ноги, оскалила клыки и глухо зарычала, готовясь к прыжку на Паромщика.

Свет догорающего костра освещает ее, стоящую передо мной. Ласка смотрит мне в лицо и тихонечко рычит. Заметив, что я очнулся, лизнула мою руку. Извиняется за свое рычание. Я погладил ее по голове и почесал за ушам. Она сразу успокоилась. Легла у моих ног. Значит помирились. Наташа все так же посапывает у меня на плече. Ей снится что-то очень хорошее, приятное. Она улыбается уголками губ.

Рассказы:
Хроника пришествия 2038Секретный ингредиентКитайские колготкиДень колдовства
Заповедник блаженного

«Зловредный пес», пьеса

Самая подробная информация цена пластиковые окна у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com