ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ованес АЗНАУРЯН


Ованес Грачикович Азнаурян, родился в городе Ереван, Республика Армения, 1 марта 1974 года, где и проживает по настоящее время. Окончил Ереванский педагогический институт, факультет истории и основ права. 15 лет преподавал историю в школе № 55 им. А.П. Чехова г. Еревана. Писать начал с 1989 года. Публиковался в «Комсомолец» (1990 г.), «Литературная Армения» №3, 1997 год («Наступил ноябрь», «Эдит»), «Красноярское воскресение», литературное приложение «Зрение», №1, 2003 («Мужчина и женщина»); «Красноярское воскресение», литературное приложение «Зрение», №4, 2003 («Мой герой»); «Голос Армении», 9 сентября, 2006 («Парус одинокий»); Póki my żyjemy» («Пока мы живы») №1(28) 2010 г.— журнал Союза поляков Армении «Полония» («И смотришь на площадь», перевод на польский Анна Мысик); «Симфония одиночества» (повести и рассказы, авторское издание, Ереван, 2010 г).

Призер Открытого Финала Первого Международного литературного конкурса «Вся королевская рать», дипломант 1 этапа международного конкурса малой прозы «Белая скрижаль-2012», участник Первого литературного фестиваля молодых писателей в Цахкадзоре, по итогам которого рекомендован к публикации в московском сборнике «Молодые писатели».

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ЖАННЫ

(повесть)

 

Уважаемые Читатели.

Уже полгода с нами нет молодой, знаменитой и очень талантливой писательницы Жанны Челси. Она покончила жизнь самоубийством, выбросившись с крыши небоскреба, где происходила презентация ее новой книги «Две недели на Гавайях». Презентацию эту в прямом эфире показывал 6-й канал и канал «Culture». Жанна пригласила всех своих друзей, и презентация, организованная ее подругой Гелией Смит, была похожа на настоящее театральное представление. Однако в самый разгар праздника Жанна подошла к краю крыши и выбросила себя... Вертолет, который снимал праздник с воздуха, запечатлел последний полет в жизни Жанны Челси, вся жизнь которой была похожа на полет очень красивой и талантливой птицы.

Спустя полгода, оправившись от траура, Гелия Смит, верная подруга Жанны Челси нашла в компьютере Жанны эти записи, эту маленькую книжку, своеобразный дневник писательницы. Хотела ли Жанна публиковать эти воспоминания-дневники, или нет, мы теперь уже никогда не узнаем, но зато уже известно, что «Две недели на Гавайях» не была последней книгой писательницы... С разрешения мисс Гелии, которая является единственной наследницей этих записей (об этом свидетельствует посвящение в начале), мы на страницах нашего журнала публикуем последнее творение рано ушедшей от нас писательницы.

Вставки-отрывки из произведений писательницы сделаны самой писательницей. Не всегда они находятся в гармонии с контекстом повествования. Но мы решили не опускать и не добавлять ничего.

Чарльз Парсонс.

 

Гелия, любимая! Эту запись я делаю сегодня, утром страшного дня ПРЕЗЕНТАЦИИ моей книги. Когда я закончу эти записи, которые я начала писать на следующий день после того, как закончила «Гавайи», я еще не знаю, но сегодня мне пришла мысль посвятить эти записи-воспоминания тебе. Ты лучшее, что было в моей жизни. Это я поняла сегодня.

Я люблю тебя, твоя Жанна.

 

 

* * *

Полет длился каких-нибудь 5-6 секунд. От удара огромного грузовика легкий фордик буквально вылетел с трассы в сторону и ударился в стену. А секунду спустя раздался взрыв. Души Гарри и Аннет, взявшись за руки, вознеслись на небо, и уже сверху увидели, как очень скоро на место катастрофы приехали полицейские машины, и еще где-то рядом с ними появился вертолет.

Жанна Челси, «Две недели на Гавайях».

 

1

 

Доброе утро...

Вчера я закончила новую книгу (она называется «Две недели на Гавайях») и отнесла ее своему издателю Чарли Парсонсу. И еще вчера наконец-то был первый настоящий весенний день...

Небо очистилось, засветило солнце, задул легкий сухой ветерок, и в воздухе запахло весной. Наверное, в нас это заложено — радоваться приходу весны. Ведь всегда считаешь каждый зимний день и отсчитываешь время, оставшееся до наступления марта...

Вчера все почувствовали, что наступила весна! И, как всегда весной, — то сердце вдруг забьется, то резко поменяется настроение (причем без особой причины), бездумно играя по всей клавиатуре душевных оттенков: от самого грустного до самого радостного; сама же ты весной что-то ищешь, куда-то идешь, сама не зная куда, или мечтаешь полететь куда-то далеко, сорваться с высокой скалы и парить, и какое-то сумасшествие вокруг, и ты лишь догадываешься: причина — ВЕСНА... Может, именно она виновата в том, что я сегодня решила начать вести дневник? А, может, то, что я закончила книгу? Не знаю...

 

2

 

Меня зовут Жанна, а не Jane, то есть на французский манер. Меня так назвал мой папа, который в 60-х годах жил в Париже, и у него там была любовница Жанна Вольюи, с которой мой папа делал сексуальную революцию. После окончательной победы революции папа вернулся в Штаты, полностью отошел от молодежного движения, стал критиковать хиппи и рок-музыку и сделался обычным американцем и женился на обычной американке — моей матери. Итак, меня зовут Жанна Челси. Я писательница и никакого отношения не имею к футбольному клубу «Челси». Я родилась в 1974 году, и рано потеряла родителей. Они погибли в автокатастрофе в 1978 году, на highway # 95, когда ездили из Норфолка в Вашингтон, и их машину сбил огромный грузовик, и машина буквально вылетела с трассы в сторону и врезалась в стену. Я тогда проводила лето у бабушки. Бабушка мне и рассказывала, что, когда погибли мама и папа, я перестала говорить, и это продолжалось 2 года, пока я не пошла в подготовительную группу детского сада для детей с какими-нибудь нарушениями речи и вот там-то и начала снова говорить. Как раз это случилось к тому времени, когда я должна была пойти в школу.

Я не люблю Жорж Санд, но мое детство было похоже на ее детство, ибо проходило оно в деревне. Не то, чтобы я все время жила в деревне, просто большую часть года я проводила там, у бабушки. В школу я ходила в городе, и бабушка приезжала ко мне в город, чтоб присмотреть за мной, и потом на каникулах мы уезжали в деревню. Сразу же в этом захолустье я оказывалась в центре внимания (приехала из города!), и это меня тяготило, и я хотела, чтоб меня оставили в покое. Уже тогда мне было интереснее играть с мальчиками, чем с девочками. Подсознательно я чувствовала в мальчиках нечто более надежное, чем в плаксивых девочках, готовых расплакаться по любому поводу и даже без повода, а, поскольку смерть родителей (особенно мамы) воспитали во мне совсем другие качества, то мальчики своей волей (странно звучит это слово по отношению к 12-14-летним мальчишкам) и силой, которую я инстинктивно чувствовала, казались привлекательнее.

Помню одно лето в деревне (я уже ходила в школу, и после окончания учебного года бабушка поспешила вывезти меня из города, чтоб я развеялась). Помню, что я большую половину времени проводила дома, читая книги (конечно, Вальтер Скотт, Дюма, Стивенсон, Жюль Верн), лежа на железной кровати с пружинами и время от времени смотрела в окно (из окна был виден старый дуб, засохший наполовину, которому, как говорила бабушка, было 300 лет). Иногда в мое окно стучались деревенские девочки и звали меня поиграть в свои девичьи игры (они мне надоели, и я еще тогда понимала, что их интересую не я сама, а то обстоятельство, что приехала я из города), но я отказывалась, оставалась дома и читала, читала, читала... Что искала я в книгах? Конечно, убежище от действительности, в которой все было грубо, и в которой была смерть моих родителей. Книги были моим спасением, и бабушка, не понимая этого, гнала меня поиграть с моими сверстницами, от которых, однако, я уже (и я это чувствовала) ушла слишком далеко, благодаря книгам. Я до сих пор помню писклявые голоса деревенских девочек под моим окном:

— Жанночка, давай поиграем. Жанночка, покажи нам свои платья. Жанночка, расскажи про город...

Но однажды в окно мое постучались мальчики, и попросили выйти во двор.

— Там, далеко в поле мы нашли старую разрушенную мельницу, и хотим пойти посмотреть на нее. Пойдешь?

Я поняла, что это проверка моей храбрости и ответила согласием.

Одна из девочек (которая почему-то считала себя моей ближайшей подругой), шепнула мне, что с мальчиками так далеко ходить нельзя и что детям вообще запрещается ходить к старой мельнице, потому что там много змей. Я рассмеялась, сказала, что все это чушь и сообщила мальчикам, что это не старая мельница, а развалины Старого Замка, который лишь потом стал мельницей, и что в книге, которую я сейчас читаю, есть описания подобных замков, что там под развалинами должны находиться сундуки с золотом и бриллиантами (сказывалось влияние Вальтера Скотта и Стивенсона)... Мальчики сказали, что раз я знаю, как выглядят старые замки, то, значит, точно должна пойти с ними в качестве эксперта. Я сказала, что было бы глупостью ходить в такую экспедицию теперь (я уже знала это волшебное слово: экспедиция!), что если мы хотим добраться до золота, то должны отправиться туда рано утром, чтоб взрослые (войско старого шерифа) не остановили нас. Мы договорились, что мальчики придут за мной на рассвете, в 6 часов (ни у кого из них не было часов, и я отдала самому старшему из них свои), и мы пойдем к Старому Замку. До самой поздней ночи девочка, которая считала себя моей ближайшей подругой, убеждала меня не ходить с мальчиками так далеко (а почему и зачем, я тогда не понимала; вот и говори теперь о том, что городские созревают раньше!), и я поняла, что если я что-то не придумаю, она нас всех сдаст войску старого шерифа (то есть взрослым; старым же шерифом была моя бабушка). Я достала из чемоданчика курточку, подарила своей подружке и взяла с нее слово, что она о нашем походе ничего не расскажет взрослым (впоследствии это стало традицией: в каждый свой приезд в деревню я одаривала шмотками местных девиц, которые были от этого на седьмом небе от счастья; бабушка же каждый раз ругалась, говоря, что мне самой скоро нечего будет надеть).

До самого утра я не смогла заснуть: мысль о Старом Замке не давала покоя, и я уже была полностью готова к походу, когда ровно в шесть часов деревенские мальчики постучались в мое окно. Взяв свой маленький рюкзачок, я, стараясь не разбудить бабушку, вышла во двор. Оглядев меня с ног до головы, самый старший из мальчишек одобрил то обстоятельство, что я надела брюки, потому что в них будет легче лазить по стенам, и я подумала, что очень счастлива этой оценкой (тогда никто из девочек в деревне, не говоря уже о более взрослых, не носил брюк). Мы отправились в путь, и вскоре оказалось, что путь будет нелегким и небезопасным (так пишут, кажется, в приключенческих книжках). Сначала нас чуть было не засек оруженосец короля (пастух, перегоняющий на далекие луга коров), и нам пришлось идти по дну оврага, где была грязь, доходящая до колена. Потом нас чуть было не увидели привозимые из далеких стран рабы (пассажиры рейсового автобуса). Очень скоро я устала, и мои верные мальчики по очереди несли мой рюкзак. Я смеюсь. Наверное, это было смешное зрелище: 13-летняя девочка в белой панамке, идущая впереди небольшого отряда деревенских мальчиков, одетых как оборванцы. Наверное, я была в чем-то похожа на Жанну д’Арк на пути к Орлеану, но я тогда еще не читала ничего об этой знаменитой моей тезке (зачем я все это пишу?)

На старой мельнице (которая никогда не была Старым Замком, но это не имело значения), мы пробыли до самой ночи, осматривая каждую щель, переворачивая все камни. Мы очень проголодались, но я сказала, что нужно переночевать здесь и утром возобновить поиски, если мы хотим что-то найти. Мальчики не были против, и мы зажгли костер (чтоб, как я сказала, хищники не напали на нас), и легли спать. Я разделила ночь на равные интервалы и назначила часовых, которые каждые 2 часа должны были сменять друг друга, и думая о том, откуда бы завтра раздобыть еду, заснула... А потом нас нашли. Оказалось, нас искали долго, в деревне поднялся настоящий переполох, особенно безумствовала моя бабушка, и когда дело дошло до полиции, девочка, которая считала себя моей ближайшей подругой и которой так понравилась моя курточка, рассказала, что я повела мальчиков к старой мельнице (всегда найдется Иуда, который покажет, где находится Гефсиманский сад). Бабушка говорила, что я не способна на такое (как она ошибалась!), что, наверное, меня противные мальчики затащили туда силой, во всяком случае после долгих препирательств вся деревня отправилась искать нас на старой мельнице. Когда меня разбудили, первое что я сказала, это:

— Бабуль, мы не нашли золото, наверное, проклятые мавры разграбили Замок до нас.

В ответ бабушка в первый и последний раз за всю жизнь дала мне пощечину, и я расплакалась.

После похода к со старой мельницей все мальчики деревни поголовно влюбились в меня и втайне друг от друга писали мне любовные письма. Письма мне доставляла та самая девочка, которая считала себя моей верной подругой и которая пыталась загладить вину после своего предательства. Помню, как я читала письма, потом брала красную ручку, исправляла грамматические и орфографические ошибки и отправляла письма обратно воздыхателю. Нечто стервозное во всем этом было, конечно, но тем самым я давала понять деревенским оборванцам, что они не чета мне, что судьбой мне уготовлен принц, странствующий на своем белом коне (дура! Но что делать? Мне было 13 лет!), и обязательно приедет за мной, и мы отправимся в его замок...

Потом я уже стабильно на каждые каникулы вместе с бабушкой приезжала в деревню. Все эти годы у меня слились в один... Из этих лет я помню только самую малость: например то, что с каждым годом дуб, который был виден из моего окна, все больше засыхал, и мне бывало каждый год грустно замечать это. Помню также, как я собирала вокруг себя детей по всей деревне и читала им книжки. Помню еще одного деревенского парня (настоящий ковбой!), который жил в доме напротив, и влюбился в меня, и громко по всей деревне включал ужасную музыку, от которой я впадала в истерику, а он думал, что доставляет мне величайшее удовольствие (это уже когда мне было лет 15-16 и я начинала понимать толк в музыке)... И все. Больше ничего не помню. Это были несколько странные годы, прожитые в абсолютном одиночестве (12-16 лет). Я росла, не изучая окружающий меня мир, а в большей степени изучая себя, то есть, говоря точнее, я росла не вширь, а вглубь (глупость получилась какая-то и галиматья)... В процессе углубления в самое себя мне помогали книги, которые были одновременно и спасением (после того, как я потеряла маму и папу) и в то же время гибелью (поскольку вскоре я и вовсе потеряла связь с внешним миром). И вот однажды я открыла глаза и увидела мою первую любовь, и это было, когда мне было 16 лет...

Но это уже случилось в городе, и эти 6 месяцев — совсем другой период в моей жизни.

 

 

* * *

Бабушка пила чай из большой кружки. Пила, шумно выдыхая воздух и постанывая от удовольствия. Видимо, чай доставлял ей неимоверное удовольствие. И это длилось долго, бесконечно долго, и ее внучка, которая всегда, неизменно подавала бабушке чай, подумала: «В следующий раз чай ей нужно налить в маленькую чашку».

Жанна Челси, «Однажды в детстве».

 

3

 

Странно: то, что я пишу, становится не просто дневником, а уже воспоминаниями! И неужели получается книга? Но ведь ее никто не прочтет! Зачем я пишу все это?

Хосе Химес, мексиканский писатель, лауреат нобелевской премии, однажды сказал мне:

— Дочка, всегда, когда человек берет перо и белый лист бумаги, значит, ему нужно в чем-то разобраться: или в самом себе или в его окружающем мире. Поверь, это так.

Я ничего не ответила тогда, потому что еще ничего не знала об этом. И вот теперь-то я его понимаю, понимаю, что он имел в виду. Ведь я тоже хочу теперь разобраться в том что происходит во мне, и, может, инстинктивно, что-то ищу в прошлом?..

 

4

 

Итак, продолжаю оглядываться в свое прошлое... Зачем вспоминать? Ведь воспоминания способны убить! Так однажды сказал Хосе Химес.

Думаю, что нужно переписать те строчки, которые я написала вчера перед сном; они мне очень понравились: «И вот однажды я открыла глаза и увидела мою первую любовь, и это было, когда мне было 16 лет... Но это уже случилось в городе, и эти 6 месяцев — совсем другой период в моей жизни».

Это действительно была моя первая любовь (может, все же назвать влюбленностью? Нет! Пожалуй, пусть будет ЛЮБОВЬ).

Его звали Айки. Он был смугловат, у него был большой с горбинкой нос, похожий на нос какого-нибудь Марка Красса, или того же Юлия Цезаря, и он однажды появился в моей жизни, и натворил там бог знает что! Я возвращалась со школы домой (школу я ненавидела и ходила туда только ради бабушки, которая говорила, что поклялась памятью моих родителей, что я окончу школу), и Айки вдруг предстал перед моим подъездом, преградив мне путь, и произнес:

— Давай немного погуляем. Я проверял: твоей бабушки нет дома, так что она не будет волноваться, если ты немного опоздаешь домой...

У Айки были удивительные глаза; они смотрели прямо мне в глаза, и проникали внутрь, наполняя душу теплом (бархатные глазки, как я потом окрестила их)... Я все это домыслила, конечно, потом, но именно его глаза были виноваты в том, что я не пошла домой, а пошла с ним. Мне вдруг показалось (я это почувствовала, а не осознала!), что я могу пойти за ним, куда угодно, и мы отправились в ближайший парк и сели на скамейку. Он сказал, что давно ходит за мной, что давно хочет познакомиться со мной, что, по его мнению, я не такая, как остальные девушки (это сразу меня и подкупило: наконец-то кто-то понял, что я не такая, как все!), и что он в меня влюблен, и хочет быть со мной... Потом пошел дождь, и мы промокли до нитки, но не пошли домой, а остались в парке, на скамейке и целовались. Айки удивительно хорошо целовался, я же целовалась впервые в жизни и училась у него.

Когда я вернулась домой, бабушки еще не было дома. Я надела свой розовый халатик (зачем я все это помню, да еще и пишу здесь?) и легла, думая о том, что я наконец-то счастлива! Наконец-то пришел конец моему одиночеству, наконец-то нашелся тот, который любит меня такой, какая я есть, и которому можно все рассказать, который все поймет... Вскоре позвонила бабушка и сказала, что из-за ливня она застряла у подруги (я тогда не понимала, как это у 76-летней старушки могут быть подружки!), что уже собирается домой и спросила, поела ли я?

— Да, конечно, бабуль,— ответила я, хотя это и было ложью: поесть я как раз таки и забыла (дура! дура!!! Не надо было так влюбляться сразу же!).

С Айки мы стали встречаться каждый день. Он меня провожал в школу, и после школы мы гуляли вместе, прежде чем пойти по домам, а потом висели на телефонах, потому что нам все время хотелось говорить и говорить друг с другом. При благоприятных условиях (отсутствие дома моей бабушки или его родителей, особенно его противной сестры), мы ходили домой друг к другу, и играли в мужа и жену (между нами не было секса). Я готовила ему поесть, он что-то чинил дома (удивленный возглас бабушки: «Ты починила выключатель? Ах, ты должна была родиться мальчиком!», но я тогда еще не была готова к тому, чтоб рассказать бабушке об Айки). Потом, как это водится у 16-летних подростков, мы решили пожениться. Мы были очень разумными, и вполне разумно (мне сейчас это смешно) решили сначала поступить в Университет, получить высшее образование, потом уже пожениться. Он найдет работу, и мы поженимся, сказал Айки, и я думала тогда: какой серьезный! Практичный! Серьезно относится к жизни, несмотря на то, что ему всего лишь столько, сколько мне (16 лет!). Я соглашалась со всем, что он говорил и принималась пополнять пробелы в образовании Айки (он за всю свою жизнь прочитал только одну книгу, и это был «Затерянный Мир» Конана Дойла. Я, кстати, видела эту книгу, всю потрепанную. На внутренней стороне обложки карандашом мой Айки написал: «Моя самая любимая книга. Обещаю всегда ее перечитывать!». Видимо, он слишком часто перечитывал эту книгу, потому что ничего другого он так и к окончанию высшей школы не прочел. Я читала ему вслух, причем и прозу и поэзию (ему в некоторой степени понравился Хемингуэй, за сухой, точный язык и еще Хосе Химес. Господи, кто бы мог подумать, что когда-нибудь я стану писательницей и буду гулять с самим Хосе Химесом, лауреатом Нобелевской премии, классиком североамериканской литературы!). Из поэзии моему Айки не понравился никто, и я так и не могла втолковать ему, почему люди пишут стихи, и чем отличается, скажем, Альфред де Мюссе от Поля Элюара.

Но я была счастлива, я любила и была любима, и думала, как же мне повезло уже в первый раз (Айки был моей первой любовью, и я тогда не сомневалась, что последней!). И я никогда не забуду наши бесконечные прогулки-путешествия по городу, парки, скамейки, музеи, театры, булочные, кафе, «нашу» чайную... Пусть Айки мало читает, думала я, но ведь человек ценен не тем, сколько книг он прочел и знает разницу между Марлен Дитрих и Анной Маньяни или нет, но зато он ТАКОЙ человек, верный, надежный, на которого можно положиться и который — самое главное — меня любит (о любви я знала только то, что было написано в книгах, которые я читала).

Это была безумная-безумная любовь, и, как всегда, когда ты чувствуешь себя особенно счастливой, случается беда, которая все ломает, уничтожает, истребляет, сжигает все вокруг и от любви не остается ничего кроме горечи — выжженной солнцем травы (неплохо написала, а!).

Было бы нечестно говорить о том, что учился только Айки (литературе и т.д.), училась я сама, вернее, очень много работала над собой, с тем, чтоб быть достойной Айки. У него была богатая семья, от него так и разило всем очень чистеньким, утонченным, великосветским, и я понимала, что я не такая, как они: дикарка, выросшая в деревне, у меня родители были простыми служащими; кто бы мог подумать, что это еще важно в конце ХХ века, уже в эпоху Глобализации! (смеюсь). Конечно, я чувствовала в себе некоторое превосходство в смысле литературы и образования, но я вскоре поняла, что образование, начитанность может ничего и не значить. От Айки так и несло этаким особым блеском. Он учился в особой школе, у него была особая жестикуляция, манера говорить, манера одеваться (с некоторой небрежностью, но в то же время особой изысканностью), и я стала всему этому учиться. Я сама стала себя лепить, я почувствовала себя сырой глиной, легко поддающейся пальцам скульптора; я была Пигмалион и Галатея одновременно. Подобные изменения (а у меня очень хорошо все получалось — я ведь хорошая ученица!) не могли пройти незамеченными для моей всевидящей бабушки. И она всем стала говорить, что ее внучка становится совсем другой, что она уже не та прежняя дикарка, какой была раньше, и однажды кто-то из нашего двора сообщил моей бабушке истинную причину моего изменения: что я уже полмесяца дружу с сыном такой-то (с особой важностью называется фамилия матери моего Айки), что поэтому ваша Жанна и изменилась: ей хочется соответствовать семье молодого Айки... Короче, это настолько взбесило мою бабушку, что она взяла трубку телефона и позвонила матери Айки (они жили в соседнем дворе). Я опять повторю свои четыре строчки: «Это была безумная-безумная любовь, и, как всегда, когда ты чувствуешь себя особенно счастливой, случается беда, которая все ломает, уничтожает, истребляет сжигает все вокруг и от любви не остается ничего кроме горечи — выжженной солнцем травы...»

Мне хочется умереть, когда я вспоминаю разговор своей бабушки с матерью Айки (я стояла рядом, оцепенев от ужаса, смутно чувствуя, что рушится мое счастье, не в силах ни убежать, ни оборвать провод телефона, ни закричать)! Особенно обидными были ее слова:

— Моя внучка никогда не будет похожей на такую распутницу, как вы! Моя дочь не была такой и внучка тоже не будет такой!— И я понимала, что бабушка имеет в виду то обстоятельство, что мама Айки вышла замуж во второй раз!

Так все и кончилось, и я умерла, ибо это была настоящая смерть, и пусть кто-либо скажет, что не такой бывает смерть. Я потеряла свою любовь, потеряла навсегда, и дело было не в том, что моя бабушка, которая всю жизнь хотела мне добра, но всю жизнь делала мне больно, запретила мне встречаться с Айки (я бы, понятно, ее не послушалась и встречалась тайно). Дело было в том, что о разговоре моей бабушки и матери Айки («с особой важностью произносится в уме ее фамилия») узнал сам Айки, мой Айки, и тогда не только все кончилось, но и началось нечто совсем другое, и это было похоже на надругательство над трупом уже умершего человека (трупом была я): Айки решил мстить мне. Первое, что он сделал, это однажды, когда я возвращалась домой из школы (уже одна, без него!), он подошел ко мне и в присутствии своих друзей дал мне пощечину; я упала на асфальт и потом с трудом (голова кружилась) поднялась на ноги под хохот 6-7 подонков, дружков Айки, и я пошла домой, думая о том, как объяснить бабушке, почему у меня правая щека вся красная (Айки был левшой). Потом Айки поступил еще подлее. Он распустил слух у себя во дворе, в своей школе, а также в моей школе, что я переспала с ним, что я умею делать всякие такие вещи в постели и т.д. Это означало, что я уже не могла вернуться домой без того, чтоб меня не сопровождала целая орава мальчиков из младших классов, которые кричали мне вслед всякие грязные слова... Это продолжалось целый год, и тогда я хотела покончить жизнь самоубийством, рисовала в своих тетрадках повешенных, зарезанных и т.д., и не сделала этого только потому, что пожалела бабушку (которая убила мою любовь). Это было страшное время, похожее на сплошной кромешный, нескончаемый ад, и я никому не могла ничего рассказать, ни у кого попросить о помощи; я это должна была нести в себе и терпеть (в последствии это мне очень помогло в жизни; выжив тогда, в то страшное время, я уже научилась выживать всегда, несмотря ни на что!).

(Грустная история получилась, но это все правда!)

................................................

 1    2    3    4

Детальная информация кран консольный у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com