Анатолий АВРУТИН 1 2 * * * Где мне слышался голос железный, Тени мрачные выстроив в ряд. Три пророка нависли над бездной — Меж собой о своем говорят. То умолкнут, то снова и снова, У пучины на самом краю, Повторяют железное слово Про железную бездну свою. Ветер стих. Стало слышно далеко, Как, черны от забот и утрат, «Нет пророка средь нас, нет пророка» — Три пророка упрямо твердят. * * * Счастье-причастье... Локонопад... Локонопад... Коконопад. Мимо дверей, мимо оград — Каин тебе брат. Счастье-ненастье... Зверотоска. Слева доска, справа доска. Пуля в диаметре меньше соска... Истина вновь низка. Счастье-участье... Идоловерть. Твердый кулак — это не твердь. Как провода, мысли гудят. Локонопад... Жизненнопад... 31 августа Ввысь ушла Цветаева в этот день. В этот день стала облачком леди Ди, Дед Илья ушел, мой любимый дед, В тот простор, который не перейти. Пожелтели листья, в кострах — зола, Нету клева... И ранец опять нести. А в глазах любимой такая мгла. Что заглянешь: «Господи, нас прости!..» Молодой антоновкой пахнет взгляд, В нем таятся сразу и даль, и близь. В этот день четверка шальных ребят Собралась и миру явила «Биттлз». Ах, как Леннон яро спешил к беде, Как бунтарский ритм над планетой плыл! Родился в тот день Теофил Готье, Не вздыхай: «Какой еще Теофил?..» И сестренка мамина родилась (Подгадал же с датою дед Илья). — Хоть потоп, — твердил он, — но после нас... После них остались простор да я. На могиле теткиной приберусь, (А у деда вовсе могилки нет), Да простит мне Леннон! — прочту про Русь, И махнет Марина рукою вслед. * * * Было утро... Не больше, чем утро. Было стыло... Не больше, чем стыло. Белой пудрой, не больше, чем пудрой, Сыпал снег? и немного знобило. Это нервы, не больше, чем нервы, Просят брома... Не больше, чем брома... Первый шорох, не больше, чем первый, И душа цепенеет знакомо. Брызнут слезы, не больше, чем слезы. Брызнет кровь, но не больше, чем брызнет. На снегу отпечаток мимозы Стоит жизни... Не больше, чем жизни. * * * Ноги стоптать о гранит, Их о стерню уколоть... Кто там средь поля стоит — Путник? Покойник? Господь? Кто это, вереск примяв, Росную пыль вороша, Виден вдали среди трав — Пугало? Дьявол? Душа? Чьи это там голоса — На зоревом рубеже? Ухнет... И за полчаса Неба не видно уже. Только прилипчивый страх Дальним пылит большаком. Кто там рыдает впотьмах? Кто там кричит ни о ком? * * * Я не знаю, что было до страха. Я родился — всем властвовал страх. И боялась небесная птаха Враз обуглиться на проводах. Что там птаха... Боялся Всевышний Свой портретик оставить в углу... Обнаружат — исключат и вышлют Те, кому это по ремеслу. И страшились страшившие сами Страшных мыслей и страждущих глаз. Между ужасами и небесами Страх безумствовал, страхом кормясь. Но в свою роковую минуту Не признался ни маршал, ни смерд, Что причиной всему — этот лютый Страх, в котором и гений, и смерть Черный свет Под черным небом ворон черный Все выстригает ночь из тьмы. И черный свет над черным дерном Окутал черные холмы. Роняет черную иглицу От скорби черная сосна. И чернецу в потемках мнится Чертог у черного окна. И чернь, в порыве злости черной, Благие помыслы чернит. И черные взметают горны Мрак в непросвеченный зенит. А стоит в зеркало вглядеться: Из черных глаз — холодный лед. И чернота стучится в сердце, И черной кровью изойдет. * * * Я сегодня старше Мандельштама, Старше Блока... Ёжатся года. Бледный Бунин белою панамой Мне порой махнет издалека. Мне порою грезится Радищев, Он в Москву пустился налегке. Хлипкий экипажик... Сивер свищет, И одна лишь роздымь вдалеке. Чью там шляпу время примеряет? Галки спят на погнутых столбах... Листья жухнут... Волосы светают... И слова ржавеют на губах. * * * Распластав крыла, на изгиб стола, По стеклу стекла голубая мгла. В зоревой ночи только выпь кричит, В пыль дробя лучи от ночной свечи. Пусть в душе — ни зги, ты себе не лги: Не к тебе шаги средь шальной шуги. Из папье-маше счастье в шалаше На, глядишь, уже позднем рубеже... Две б звезды в очах, чтоб разжечь очаг, Чтобы дух не чах, чтобы зуд в плечах... * * * Поэтоград поэторукий, Поэтолобая печаль. Поэтодремлющие звуки Слились в поэтопастораль. Поэтогрудая Отчизна Влачит поэтозабытье. Поэтолжец поэтопризнан... Поэтопропитожитье... Из поэмы «Осколки разбитого века» Внутренний голос: Звук — бытие, теряющее тяжесть... Болел, сражался, чувствовал... И вдруг Все стало в тягость, даже сердце — в тягость, Остался звук... Остался только звук. На рубеже сомнений и пророчеств, Когда и преисподняя видна, Мы предстаем без платья и без отчеств — Поступки только... Только имена. И цели нет, она под дымкой сгинет — Когда разрыв, не видно... Пелена... За дымкой что? Античная богиня?.. Воронка, смрадным ужасом полна?.. Полутона?.. Нет, черное на белом, Иль белое на черном — как кому... Жизнь — лишь черта, проведенная мелом, Что делит дом, коль мира нет в дому. Что за чертой? Зачем мне знать? Не надо! Пророча сам, пророков не терплю... Ночами слышно — яблоки из сада Простукивают землю... По рублю Их завтра бабки продадут на рынке, И тот, кто купит их без лишних слов, Попробует не яблоки — икринки Созвездья Рыб эпохи Гончих Псов. Запретный плод опять надкусит Ева, Вновь согрешит... Вновь их с Адамом — в ад. Но это тема старого напева. А ребра?.. Ребра все-таки болят. Ева — Внутреннему голосу: После э т о г о даль фиолетова,* После э т о г о звонче трава, После э т о г о... Мне после э т о г о Жутко хочется на острова. Чтобы смело бродить без исподнего, Чтоб роса омывала лобок, Чтобы искорки гнева Господнего Ощущала я пальцами ног. Чтобы встретить его, неодетого, С дерзким взглядом, подобным лучу. После э т о г о... Все после э т о г о... Фиолетовой дали хочу... * * * Ну, приснись... Ворвись в мой сон, звеня... В сны мои всей мукой неземною Входят те, что бросили меня, И не входят — брошенные мною. О последних поздно, но скорблю... Не приходят, басмой скрасив проседь, Прошептать коварное: «Люблю...» И меня, поверившего, бросить... ________________________________ * Обыгрывается строка из стихотворения А.Кононовой 1 2 «Диотима», эссе | 
