Снега или снеги? Теней вереницы...
Неузнанной птицы медлительный лёт...
В такие часы — лишь рыдать да молиться,
Но губы не шепчут, слеза не течет.
Неровная стёжка... То кочка, то яма.
И томик под мышкою... В бренности дней
Я тоже придумал Прекрасную Даму —
Еще не известно, какая чудней.
Как долго до этого строчки молчали,
Душа обмелела до самого дна...
Я тоже послал бы ей розу в бокале,
Но роза моя ей совсем не нужна.
Бокал разобью... Отложу полотенце,
Не помня — родился какого числа?..
Я тоже бы принял чужого младенца,
Когда бы младенца она принесла.
А приняв бы — понял, что время не лечит,
Изранит, а после — кричи не кричи,
Хоть кто-то всё носит мне бледные свечи,
А после до хрипа рыдает в ночи...
* * *
Теснятся, толкаются думы и звуки,
Дробятся на капельки в сизой дали,
А некто неистовый и бледнорукий
Всё смотрит, чтоб истину не увели.
Следит и не знает, а что за причина
Проснуться, почувствовав как никогда,
Что день за оконцем мигает повинно
И в жуткую стынь закипает вода.
Мне этой водой никогда не напиться...
Лишь помнить, что всходы и сроки губя,
Мелькает в просторе безвестная птица —
Иль вместе с тобою, иль вместо тебя.
* * *
Век Золотой... Как мне милы:
Лорнет незрячий,
Интрижки, влюбчивость, балы...
Там Пушкин плачет.
Пирушка... Вещие слова
Ночного спора.
Там Баратынский — голова,
А, может, Бора...
Японская... В шинелях — зал.
Всё о высоком.
То век Серебряный настал —
С Мариной, с Блоком.
Там свет, хоть страшно бытиё —
Террор отныне.
Грядет «Возмездие»* за всё,
«Anno Domini»**...
Там блеск изысканнейших строк,
Свет истин нервный...
Но век двадцатый перетек
В век двадцать первый.
Вновь — всё иное, мир иной,
Не те основы.
Век не Серебряный, другой —
Цинкогробовый.
Но под березкой, средь тревог,
Забыв про пушки,
В слезах пацан... Как поздний Блок...
Как ранний Пушкин...
____________________________
* * *
Куда?.. Зачем?.. Дорога не проста...
Все рухнет, если плача и ликуя,
Отчаявшись, не в губы, а в уста
Тебя впервые в жизни поцелую.
И сразу станет вялою рука,
Погаснут очи, снова став глазами...
И на себя взглянув издалека,
Мы все порвем, что связывалось нами.
И мне — во тьму...
И образ твой — во мгле...
И не осмелясь правды испугаться,
Вдруг захрипишь... К явлению в стекле
Вовек зарекшись взглядом прикасаться.
* * *
Вновь спешу сквозь этот полдень знойный,
Чуть касаясь истины рукой.
Все спокойно... Внешне все спокойно...
Оттого в душе и непокой.
Почему-то чудится — за домом,
Где кустов кривая полоса,
О чужом, тревожном, незнакомом
Всё бубнят чужие голоса...
А с веревки, тянущей вдогонку
Полотенец ласковую суть,
Утащили детскую пеленку,
Чтоб в нее отрепья завернуть.
Скучно, пёс? Давай с тобой повоем!
Все равно ведь жизни третья треть
Между беспокойством и покоем
Не научит разницу узреть.
* * *
Ну да, она еще ребенок,
К чему ей взрослая тоска,
Что днем, и в полночь, и спросонок
Трепещет жилкой у виска?
Ну да, она еще по-детски
Грызет орешки, кривит рот,
И горочка скорлупок грецких
На шатком столике растет.
Всё так... Быть может, повзрослевшей,
И ей приснится этот зал,
Где человек с улыбкой грешной
Ей что-то тайное сказал.
Проснется... Разбросает вещи...
И с мужем сделавшись резка,
Заплачет, чувствуя — трепещет
Шальная жилка у виска.
* * *
Когда в ночи высокий голос
Стократ озвучит тишину,
Да так, чтоб полночь раскололась
На две частицы и одну;
Да так, чтоб медленное тело,
Не озаренное луной,
Вдоль стенки нехотя осело,
Побелку выровняв спиной
Там, где становятся прозрачней
Все эти грезы наяву...
Ты вдруг услышишь поезд дачный,
И плач... И речку... И траву...
И вдруг поймешь, что эта млечность
Не зря манила в мир иной,
И что берет начало Вечность
Вот в этой рощице сквозной,
Ютящейся за краем поля,
Твою подлунность сторожа.
И только воля... воля... воля,
Где были тело и душа.
* * *
Всё жизнь... Ничто не виновато...
Но что-то странно обожжет
Меня, бредущего к закату,
Тебя, спешащую на взлет...
Так ослепятся неминуче,
Чтоб разлететься навсегда,
Звезда, катящаяся с кручи,
И в кручу мчащая звезда.
* * *
День отгорит. Сомнение пройдет.
Иным аршином жизнь тебя измерит.
Вновь кто-то — исповедуясь — солжет,
И кровной клятве кто-то не поверит.
Иной простор... Иные времена...
Надушенных платков теперь не дарят.
Здесь каждый знал, что отчая страна
В лицо — солжет, но в спину — не ударит.
А что же ныне? Как ни повернись,
А все равно удар получишь в спину.
Жизнь Родины?.. Где Родина, где жизнь? —
Понять хотя бы в смертную годину.
И ту годину нет, не торопя,
Себе б сказать, хоть свет давно не светел:
«Пусть Родина ударила тебя,
Но ты ударом в спину не ответил...»
* * *
О чем теперь жалеть? Напрасные труды!
Усталая вода... Давно забытый гений.
В просевших берегах — усталость от воды,
В несделанных шагах — иссушенность коленей.
Что время? — лишь часы, ушедшие на ложь.
Что песни? — сквозь века напрасные скитальцы.
И время пролетит, и песен не поймешь,
И гений — лишь вода, скользящая сквозь пальцы.
Как сумрачно светить! Как холодно гореть!
Как просто! — ощущать себя грядущим тленом.
Твой голос золотой — не более, чем медь,
Лишь отсвет роковой в пожарище смятенном.
А дальше? — Пустота! А дальше? — Непокой!
Ни образов... Ни дат... Одни пустые лица.
Лишь тень твоя торчит с протянутой рукой,
Средь тлена и тоски боясь пошевелиться.
* * *
Всевышний голос изобрел,
Всевышний изобрел дыханье,
Чтоб взгляд до взгляда снизошел,
А слезы сделались рыданьем.
Всё так... Но нету ничего.
Господен образ в небе тает,
Рыданье голос отняло,
А взгляд дыхания лишает...
* * *
Когда мы вновь научимся читать
И разум снова истины захочет,
Обычный день, что скомкан и всклокочен,
Вдруг по-иному станем понимать.
Изучим тренье... Сядем над костром.
Забудем бездуховные проблемы.
О как же мы так долго были немы?
А тут, глядишь, и лук изобретем...
* * *
По белизне неслышно ускользая,
Неслышно растворяясь в белизне,
Пронзает вены музыка немая,
Больною кровью слышима вдвойне.
И вопреки тоске и непогоде,
И самому дыханью вопреки,
Неясный звук пришел и не уходит,
А остальные звуки — далеки.
Неясный звук... Он слышится без пенья,
Пугая мрак загадкою двойной:
Когда душа становится прозреньем,
Когда прозренье сделалось душой?
Новые стихи — Избранное —
Очерки — Критические заметки
