Анатолий АВРУТИН

Почетный член Международного литературного клуба

ИЗ ЛИРИКИ РАЗНЫХ ЛЕТ

Мы — тоненькая пленочка живых

Над темным неизбывным морем мертвых.

Иван Елагин

В тридцать лет...

Да было ли? — Стекло звенело тонко;

Я слушал, очарован и влюблен,

Как ты шептала: «Не хочу ребенка...

Ведь, хоть немного, нас разделит он».

Мне тридцать лет. Морщины огрубели.

Курю... Не спится... Полуночный час.

Кудрявый мальчик плачет в колыбели,

И только он соединяет нас.

* * *

Отшумело, отболело.

Отболело, отошло.

Прежде белое алело,

Нынче алое черно.

Я в прозренья миг ужасный

Ничего не смею сметь.

Надо мною нынче властны

Только женщина и смерть

* * *

Одуванчик, что в росах

Каплей солнца горел —

Был он рыжеволосым,

В одну ночь поседел.

То ли в сроки иные

Жизнь седеть не велит,

То ль на зорьке родные

Под косой полегли?..

* * * 

Горбатого могила исправит

Русская поговорка

Я настолько горбат, что меня не исправит могила,

Я тот черный кобель, что вовек не отмыть добела,

Моя черная кость белой костью себя возомнила,

Нарядившись в крылатку, которой мешают крыла.

И пошел я бродить вдоль садов мимо мельниц и речек,

Ночевать на полатях в заброшенном доме пустом,

Я в свистульку свищу, и какой-то смешной человечек

На меня указует кривым и немытым перстом.

Кто я был? Кто я есмь? Чем опасен приблудному люду?

Может, жаль им крылатки, горбато стекающей с плеч?

Только чудится мне — стерегут не меня, а Иуду...

А меня-то зачем? А меня-то зачем же стеречь?

И в кармане дыра, и в убогой котомке — дырища.

За подкладкой — глядите! — подкладка-то вовсе худа

Жаждешь сребреник, друг? Но поверь, ты не там его ищешь.

Поищи у того, кто тебя подсылает сюда.

* * * 

Не счесть потерь... Лишь однорукий

Стучит облезлый тополь в дверь.

Все меньше встреч, одни разлуки.

Не счесть потерь...

Дожди... Покров... Как мало смеха,

Как нынче малолюден зал!

Где друг? — Ушел... Где друг? — Уехал...

Где друг? — Предал...

Не счесть потерь... Рыдай, валторна!

Венки... Распахнутая дверь.

Песок... Зеленый холмик дерна.

Не счесть потерь...

Не счесть... Беде равновеликий,

За ужасом встает рассвет.

В просветах — люди, лица, лики,

Которых нет...

* * * 

Где город мой? Нет города... Чужие

Вокруг остались люди и дома.

И где межа? — Не проведу межи я —

Кто не сошел, а кто сошел с ума?

И сам шагаю бренностью наружу,

Дарю врагам ненужные кивки.

И напрямки гуляю через лужи,

И обхожу сухие островки.

А город жив... Не мой, но шумный город.

(«Не мой, но шумный...» — слышится «немой»)

И небосвод антеннами распорот,

И мертвый ужас вьется над тюрьмой.

Зачем же так? За что такая плата?

Душа не дышит в воздухе чужом.

Она, душа, ни в чем не виновата —

Одна на этом свете и на том.

* * * 

В одном лице — и жертва, и палач...

В одном лице — и горе, и потеха,

Задорный смех, в котором горький плач,

И горький плач, в котором столько смеха.

Вода и пламень... Узник и судья...

Кандальник, но с походкой конвоира,

Святой и грешник... Многоликий Я —

Кумир для низвергающих кумира.

И что мне судьи? — Есть же Высший Суд!

Что Высший Суд? — Ведь сам я правлю миром.

Я тот, кого вовеки не спасут

Ни сатана, ни ангел в платье сиром.

Я божьим служкам Бога не отдам,

Но сам к нему не брошусь в услуженье.

В одном лице — летящий по волнам

Шальной корабль и кораблекрушенье...

* * * 

   Наталье Татур

Был тучен день... И небо провисало.

Вдоль сквера серебрился лай собак.

Но было снега мало, света мало,

И не дышалось, в общем-то, никак.

Слова першили где-то под гортанью,

Спирали горло, тыкались в кадык,

На снег размякший, в кашицу сметанью,

Плевком летел гортанный полукрик.

Казалась блажью жизнь, любовь — тщетою.

Такой постылой — собственная суть,

Что изобьют — и жалости не стою,

В груди болит? — на то она и грудь.

Предела нет... Нет сущему предела.

Сквозь лай собак краснели снегири,

Немое небо мертвенно синело,

И что-то било в ребра изнутри.

* * * 

Знают лишь ветры шальные да бурая пена,

Как одиноко живется под небом холодным,

Как не сгибаются и перед Богом колена —

Стало колено от хвори небогоугодным.

Птиц перелетных широкие крылья, большие,

Вдаль унесут за отвесные черные скалы.

И остаются — лишь маленький крестик на вые

Дa на погосте — некрашеный крест захудалый.

Сквозь роковое, гремучее, черное время

Не переступят ни память, ни круглые даты.

Только беспамятный ангел порхает над всеми —

Неотличимый от времени ангел крылатый.

Что же вы ждете? Ату его, вот он, хватайте!

С хрустом в плече, но полет этот остановите.

Капельку воздуха, свежего воздуха дайте,

Чтоб засветились на синем багряные нити.

Только безмолвствует черная тьма роковая.

Хлипкое эхо — и то не сорвется с утеса.

Светлые души... И ангелов хищная стая.

Мрачные мысли... И мальчик золотоволосый.

* * * 

Бестелесно, крадучись, в сознанье

Дерзкое стремление вошло.

Дерзкое — вдвойне — при Иоанне,

Дерзкое, когда у власти зло.

Но, когда с крутого небосвода

Прямо в душу капает звезда,

Устремленье грешное — Свобода —

Лечит дух и строит города.

Переломы скорбные эпохи!

Открестись от давнего греха,

То ли люди для свободы плохи,

То ль свобода для людей плоха?

Но поди, в таком землевращенье,

Продержись, идеей осиян,

Если дух стремится к очищенью,

И стремится к власти Иоанн!

И живет душа полууродом,

Не своею мучаясь виной, —

Что мне делать с этою свободой?

Что свобода сделает со мной?

* * * 

Россия... Родина... Рябина...

Распятье... Реченька... Роса...

О, как светло и некартинно

Парят над лугом голоса!

Парят... Схлестнулись в этом пеньи,

Как в теплой капельке со лба,

Судьба... Смятение... Спасенье...

Строка... Спасение... Судьба...

* * * 

Сгустили мрак... Назвали Русью.

Где каждый нищ и вороват.

Любое околозулусье

Светлей и чище во сто крат.

Заткнули рты... Согнули спины.

Загнали копьями в реку.

Народ, крещенный в миг единый,

Тебя ль великим нареку?

 Струилась кровь... Хрустели кости,

Ломались судьбы и хребты.

Здесь только жабы на погосте

С пустыми душами на «ты»...

Здесь свет иной и тьма иная,

Иная стежка в мир иной.

Но колоколен вязь резная...

Но душу рвущий травостой...

* * * 

Были ветры тугие надменны и глухи,

Неразменные птицы на ветках дрожали,

Когда в сизую даль голубые старухи

Молчаливым трехперстьем меня провожали.

Колыхалось бесплотно беспалое небо,

В проводах задыхался бессмертник горячий,

И струилась листвою вчерашняя небыль

Над кривой и заплеванной будкой собачьей.

Голоса были сумрачны... Над голосами,

Прорезая простор непроглядного мрака,

Проплывали богини, светясь телесами.

И на небо затравленно выла собака.

А над всем этим ужасом полунебесным,

Непонятной отваге своей сокрушаясь,

Загорались прозренья и падали в бездну,

Оставляя на яблонях позднюю завязь.

 1    2

«Диотима», эссе