ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анастасия ВИНОКУРОВА


 

 

Кирилл и Катя

 

Жили-были Кирилл и Катя, любили валяться в кровати пока солнце игриво щекочет пятки, и всё у них было в порядке, как может быть только у тех, кто любим. Вставали, готовили поздний завтрак, шутили: у нас теперь общий запах! Пускали в окно сигаретный дым. И жадно ловили каждое слово, стараясь насытиться счастьем вдоволь, от необъяснимого, неземного, сорваться с катушек и захмелеть. Стараясь не думать, когда же снова: неделя — а может быть, десять лет?

 

Всё было светло у Кирилла с Катей, да только в любовном этом квадрате мы пропустили два важных угла. И звали их просто — Миша и Валя. Они обо всём, несомненно, знали. Порою сердились, потом прощали. Любили. Такие, мой друг, дела. В умении ждать они были профи: глотать по ночам слишком крепкий кофе, чертить на салфетке любимый профиль и верить, что должен быть новый круг. Осенняя тишь — возвращенье блудных. И строить с начала — уже не трудно. И счастье — безумное, беспробудное, как будто бы нет никого, но вдруг...

 

Тревожный звонок рассекает полночь. «Я Валя. Меня ты, конечно, помнишь. Наверное, мне нужна твоя помощь... Кирилл... Неисправные тормоза... В лепёшку разбилась его машина... Нет, он пока жив... В общем, я решила, что нужно тебе обо всём сказать...»

 

И Катя летит через все границы, и Катя врывается в дверь больницы, и кажется, ей это только снится, и в мыслях упрямое «почему?». Она замечает в сторонке Валю. «Сама-то ты как?» — «Да жива» — «Жива ли? — кривая усмешка — Вы всё узнали? Так что же мы медлим? Идём к нему!»

Врач смотрит на них и сопит вальяжно: «Нельзя же к такому больному — каждого! Вы ему кто?» — «О, мой бог! Неважно! Мы — те, для кого ценна его жизнь»/ И вот, наконец-то, они в палате, садятся с обеих сторон кровати, берут его за руки Валя с Катей и шепчут беззвучно: «Вернись! Держись!»

Десятки ночей сменяются утром... Тяжёлые паточные минуты... Медсёстры, как призраки, всё снуют там... Весь мир умоляет: «Открой глаза!»

 

Неужто свершилось? Цветы, объятья. И оба с надеждой глядят на Катю: «Ведь ты же останешься, правда, Катя?» Она улыбается: «Я — назад».

 

Её с самолёта встречает Миша. Он, кажется, стал взрослее и выше. Целует её: «Ну, как там, малыш? Не злись, но ведь я за тебя боюсь». И Катя кивает, смеётся, плачет. «Ты знаешь, ведь я не могла иначе. Кирилл для меня слишком много значит...» — она засыпает под светлый блюз и спит по-младенчески безмятежно. И он понимает: любовь — безбрежна. Он гладит ей волосы нежно-нежно, сквозь город притихший домой везёт.

 

«А где же мораль?» — ты, должно быть, спросишь. Не знаю. Но слышишь — приходит осень. Прекрасная, мудрая леди Осень, а это значит — возможно всё.

 

 

 

Тереза

 

Спой мне, Тереза!

Время замедлило ход, а когда-то бежало так резво...

Нынче и «было», и «будет» слились в одну чёрную точку.

Сможешь быть точной?

 

Сможешь быть честной?

Свет слишком резок, Тереза!

В сердце расходятся швы и сочатся кровью порезы.

Будет? Было?

Время застыло.

Голый король присылает с курорта открытки.

Плачут на заднем дворе

Безымянные фаворитки.

 

Спой мне, Тереза!

С голосом Феникса и глазами, полными ртути,

Как ты прекрасна, боже!..

Что теперь будет?

Помни, Тереза, помни меня, ведь если не ты — то кто же?

Пой мне...

 

 

 

*  *  *

А я отравилась солнцем.

Я ела его, как дыню,

Большую спелую дыню

Со вкусом мечты и дара.

Но каждый янтарный ломтик

Остался во мне доныне —

И в сердце моём пустыня,

И в сердце моём Сахара.

 

Глаза прожигают веки.

Лучи протыкают рёбра.

Души урожай не собран —

В душе суховей пасётся.

И я осушаю реки,

Танцую изящной коброй,

Зовущей — и будто доброй.

Отравленной жарким солнцем.

 

 

 

*  *  *

Однажды нас просклоняют на всех перекрёстках, столкнут с постаментов, вываляют в грязи, и после обвинений простых и хлёстких начнут геенной огненною грозить; детей пугая нашими именами, закроют двери в каждый приличный дом, кровавое поднимут над миром знамя, провозгласят нежданный Армагеддон. Фанатики, добровольцы «отдела нравов» выходят против нас на тропу войны. И в чём-то они, конечно, мудры и правы: ведь кто его знает, как оно выглядит со стороны.

 

Однажды они прочитают все наши письма и восхитятся силой и глубиной. И — как ни сопротивляйся и ни крепись — но изменят тех, что были тобой и мной. Ты на обложках кажешься всё умнее, а у меня всё красивей и больше грудь — но с каждым номером наши глаза темнеют, а между строк: «Придумай же что-нибудь!» Служители гламура и фотошопа нас превращают в тени чужой мечты — и вот неуловимое гаснет что-то, и тихо отдаляемся я и ты...

 

Ну, а пока... пока они не решили, казнить нас или, всё же, короновать, ночное небо делается всё шире, шальные звёзды падают на кровать. Сейчас, вне всяких условностей и регалий, за гранью добра и зла, в самом сердце сна, мы знаем: это сюда мы всегда шагали — волшебный остров. где вечно царит весна. Пока нас не растащили на сувениры, пока не прокляли («Как же они грешат!»), смотри: в моих ладонях всё время мира — и эта жизнь ослепительно хороша!

 

 

 

*  *  *

В высшей точке моих алхимических превращений,

В чистых сочных цветах несозревших пока картин,

В диссонантах ветров, проникающих во все щели,

Стало ясно, как день, что тебя мне не обойти.

 

Хоть нелепа привычка упрямо играть легато

И искать тебя там, где тебя, по идее, нет —

Безусловно: среди симулякров и суррогатов

Ты для жизни моей — уникальный ингредиент,

 

Без которого мир, конечно же, не рассыплется под руками —

Просто станут слегка острей и опасней его края.

И, в итоге, я обращусь не в живой философский камень,

А в обычную Н2О — или даже в смертельный яд.

 

 

 

Навь

 

океаны полны

снов.

не добраться к тебе

вплавь.

за пределом себя —

новь,

за пределом любви —

навь.

 

против солнца большой

круг.

против ветра плевок —

всласть.

из кольца ледяных

рук

огранённая зрит

власть.

 

жидким оловом ест

мозг,

искорёживает

путь.

«опусти откидной

мост!

дай войти! согласись —

пусть!»

 

громче громкого тот

зов.

растворилась во тьме

явь.

из дыханья моих

снов

пробирается в мир

навь.

 

 

 

Persona

 

В день, когда я потеряла голос, Штраус уснул в оркестровой яме. Нет, не заметил седой маэстро тайной опасности верхних нот. Пару секунд я ещё боролась — но поселился в гортани камень. И с этих пор лишь скупые жесты стали паролем для той, что ждёт.

Тело впускало в себя Электру, тело отчаянно трепыхалось. Под незнакомой, чужой личиной быстро менялись мои черты. Тростью стучал полоумный лектор — то ли Мегрэ, то ли доктор Хаус — но не сумел отыскать причины этой загадочной немоты.

В день, когда я потеряла голос, горько за ширмой смеялся Бергман: золотом пауз всегда гордятся — но для меня это кара впредь. Небо вздохнуло и раскололось, острые камни укрыли берег строками пафосных диссертаций — как эту дуру заставить петь.

Тело, впустив в себя Саломею, кружится, жадные взгляды дразнит: всё, что захочешь, — конечно, будет! Это ли, милый, не рай земной? Всё перепутаю, всё сумею — но принеси мне в награду, князь мой, голову бога на медном блюде — в знак примирения с тишиной.

 

В день, когда я потеряла голос, воздух был полон мечтой и ядом, а в волосах расцветали маки — так начинается колдовство. Зевс выходил из прилива голым и выносил на руках наяду — ту, чьё лицо в предрассветном мраке неотличимо от моего...

 1    2    3    4    5

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com