http://www.lito.ru/avtor/arkavin
1 2 3 4 5
6 Бабушка Вера Бабка была революционеркой, революцьонный держала свой шаг. Сколько же их — гимназисток, курсисток маршировало в ратях марксистских. Ей Соловки стали первой примеркой, далее — ссылки, за ними — Карлаг. И, не имея особого дара (видно, от бабки и мой скромный дар), бабка стихи сочиняла на нарах, — как говорится, держала удар. Что ей хотелось вложить в свои строчки: ужас текущий и призрачный свет, лагерный хлеб свой, надежды мосточки? (К этому времени расстрелян был дед, а маме моей, то есть, бабкиной дочке, было двенадцать от роду лет). И надоевшею горькой ириской выплюнул бабку на волю Карлаг. Воля была та с клеймом и подпиской, но все-таки — воля. Стихи из ГУЛАГа бабка перенесла на бумагу и сунула папку в свой вечный рюкзак. Дед был расстрелян в городе Курске. Бабка вернулась в свой Харьков опять, преподавала немецкий, французский. И с рюкзаком, пока были в ней силы, все по родимой стране колесила и продолжала упорно писать. Вот она — гимназистка на снимке, на паспарту — Соловьева стихи. Мир еще видится в розовой дымке, и как свои — ей чужие грехи. Все впереди: революций химера, мужа отсидки, утраченный дом, небо белесое над Соловками и лагеря, где спасалась стихами... Вера Аркавина. Бабушка Вера. Странница с вечным своим рюкзачком. Может, когда-нибудь сделаю сайтик — вроде сторожки средь майских полей. Будет на печке там чайничек греться, шкафчика тихо поскрипывать дверца. Те, кто случайно зайдут, прочитайте парочку строчек бабки моей. На правах руко-PC Занятно порой на правах рукописи сажать таинственных слов луковицы. Что вырастет из них и вырастет ли? И зазвучат ли слова, что на ветер давно выбросили? Еще, устрашась жизни дикости и путаницы, можно попытаться сгореть — на правах рукописи. И кому-то на память останется, как зола в руках, ваша неповторимая, не поведанная миру Залавруга. Можно в электронном тире в мишени целиться и стрелять по ним — как пришивать к железякам пуговицы. Можно прилепиться к лопасти ветряной мельницы. Можно написать признание в любви — на правах рукописи. * * * Ты растворилась в дымке прелестно голубой, мосты и фотоснимки сжигая за собой. И нет тебе печали, да и не знаешь ты — как долго не сгорали сожженные мосты. * * * Все постигается — позже или раньше, как будто снимается с дверей засов. Становится осязаемым ледок тончайший, и — зримыми ночные гримасы настенных часов. И тысячу раз заученные уроки не перестают поражать своей новизной. И продолжает кувыркаться во встречном потоке бумажный ангелочек, совершающий прыжок затяжной. В стакане воды отбушевало цунами, сиротливо висит связка ключей, как вещдок. Сосед наверху меряет квартиру шагами, и все не тает вышеупомянутый ледок. Ни в сопредельном, ни в тридевятом царстве не разыскать несуществующие адреса. Сходят неудачники с полосы препятствий, и рушится штурмовая лестница в небеса. Осеннее солнце по-прежнему сбивает с толку готовящуюся к зимовке лесную тварь. И хочется порой рвануть в самоволку — транзитом через июнь в январь. Отрывок ...Люди, желчью налитые, топчут пожни сентября, будто Брейгеля слепые, потеряв поводыря. В тусклой рощице осенней, вдруг нечаянно прозрев, что вы ищете под сенью растопыренных дерев? — Мы идем по пепелищам за слепым поводырем. То обрящем, что не ищем. То, что ищем, не найдем. Мы слепы по теореме, поводырь наш мудр, как крот. Мы — буравящие время вседержители пустот... Два поражения 1 Повернулось — как медленным воротом, Просвистелось — почти наугад. И под парусом, ветром распоротым, Одиссея печалится брат. На регату всемирной усталости Шли суда на Мессинский пролив, — Там, где с моря цвета побежалости Набегают на солнечный шкив. Время пятится, полнится, нижется, Отдавая пространство взамен. Уши залиты воском, но слышится Это вечное пенье сирен. И, оплакана вволю клепсидрами, Пересохла времен полуось. И уже безнадежно проиграно Это время, пошедшее вкось. Спят гребцы, непомерной усталости Не забыв, ни на гран не избыв. Море цвета цветов побежалости Полотном набегает на шкив. Обращеньем времен не утешенный, Обретет богоравный старик Из-под ног уходящий, по-прежнему Ненадежный, как плот, материк. И певцы ястребино-незрячие Не забудут, побороты сном, Ни вулканы в истоме зачатия, Ни горячую кровь гекатомб. 2 Договоры до срока расторгнуты, На руках: не очко — перебор. Карты нашей судьбы передернуты. Передернуть осталось затвор. Мы идем, не взывая о помощи, Ни к кому не идем на поклон. Различите ли голос мой, тонущий В общем пении наших колонн? На снегу, грязно-розово тающем, С вами рядом чуток постою. И запомнюсь бойцом, догоняющим Забубенную роту свою. И в секунды прессуется прошлое, На губах окисляется медь. И уже не успеть «Чур, не прожито!» Прокричать, простонать, прохрипеть. СТИХИ ГОСПОЖЕ АМНЕЗИ aka Mi-Zi Комната Боевой Славы Посещаю места наших былых походов с милой госпожой Ми-Зи. Хорошо было с ней выезжать на отдых, и видеть ее вблизи. Мы не ездили с ней в Антибы, но в речке Лоймоле заплыв был неплох: мы были — как две большие рыбы и пугали мелких рыбех. У нее были в городе любимые окна, она их показывала мне. И я соглашался весьма охотно: — Да, хорош этот свет в окне. Мы мчались на мототележке по валаамским ухабам, она кричала: «Извозчик, не тормози!»... Еще я любил просыпаться рядом со спящей госпожой Ми-Зи. Но потом все сломалось бесповоротно, вернее, просто вышел наш срок. Остались теперь уже беспризорные окна, я их заново полюбить не смог. Гадалки, как всегда, оказались правы: я не прошел в ферзи. Я — всего лишь экспонат в Комнате Боевой Славы милой госпожи Ми-Зи. * * * Произрастая, как на городском газоне чертополох, Оттеняя прелесть субтильных культур, Я не сказал бы, что мир так уж плох, Пока у газонокосильщиков — перекур. В отечестве нынче мода на безабзацный секс. Самый устойчивый день недели — среда. Каждое мгновение приносит приставку «экс», — Я это выучил, Экс-очей-моих-звезда. Я очень многое выучил, вот тебе крест, Хотя кругам познания несть числа. Бессвязность мысли конвертируется в текст, Во всяком случае, энтропия не возросла. С самого начала туз треф не так лег, Но я подумал: «Да гори он огнем!»... Я не сказал бы, что мир был плох, Когда мы смотрели на него вдвоем. Всем тропинкам в наших с тобой лесах Я сказал: «Адью!» — финал таков. На городском газоне чертополох зачах К вящему удовольствию культурных ростков.
1 2 3 4 5
6 | 
