ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ольга АНДРЕЕВА


Об авторе. Новые стихи

 

* * *

 

А снег так и не выпал. Он кружил

над городом в сомненье и смятенье,

носился над землёй неверной тенью,

но не упал. Лишь холодом до жил

ночь пробрало. Жестокая звезда

бесстрастно щекотала гладь бетонки,

а снег, потупясь, отлетел в сторонку

и выпал в Нальчике. Чужие поезда

 

вдруг осветили — человек лежит

в кювете. Но такому контингенту

не вызвать «скорую», как будто чья-то жизнь

отмечена печатью секонд-хенда.

Я откуплюсь от нищих и бомжей,

всем — по монетке. Спи, больная совесть.

Сам виноват. Смеркается уже,

пора домой, пока есть дом. А повесть

 

его проста. Сам виноват. Не я.

Перед собой. А я — не виновата

перед собой? Тащить — тяжеловато.

Невыносима лёгкость бытия*.

А снег нас не прощает. Наши сны

не смяты ни виною, ни любовью.

Он где-то засыпает — до весны —

и ангел засыпает в изголовье.

____________________

* «Невыносимая лёгкость бытия» — роман Милана Кундеры

 

 

Новый Афон, пещера.

 

Там солнце рыщет спаниелем рыжим,

но непрямоугольные миры

и первобытный хаос неподвижны

внутри курчавой Иверской горы,

лишь факельных огней протуберанцы.

Не обернусь, но знаю наизусть —

такой организацией пространства

теперь я никогда не надышусь.

 

Под трещинами каменного неба

неровный серый грубый известняк,

зелёные отметки наводнений,

подземные овраги — и сквозняк

там, где неверной левой я ступала

на твой ребристый серебристый спуск,

в колонию кальцитовых кристаллов,

не раскрывая створок, как моллюск,

 

от рукокрылых прячась в нишах скользких,

в меандрах холодея на ходу.

Мне скажет Персефона — ты не бойся,

иди, не так уж страшно здесь, в аду.

В энергию застывших водопадов,

в холодный бунт мерцающих озёр,

клыков известняковых эскапады

ты обратишь свой страх и свой позор.

 

Прошу — «Приятель, убери свой Nikon» —

уже одной из местных Персефон, —

как в храме — ну нельзя на фоне ликов! —

так здесь — нельзя, здесь сам ты — только фон!

Нет воли разозлиться, крикнуть — «тише!»,

их болтовня пуста — да неспроста.

Они галдят — чтобы себя не слышать —

и всё же их спасает красота,

 

по капле, не спеша, как сталактиты

растут в веках — так в нас растёт душа

Вселенной, так тысячелетья слиты

в спартанский твой космический ландшафт.

А поклониться каменной Медузе

лишь избранным дано — так за алтарь

не каждого пускают. Разве — музы

по кружевным полам, да пара стай

 

нетопырей. А в карстовых глазницах

звучит орган. Не поросли бы мхом!

И как бы мне в сердцах не разразиться

наивно-назидательным стихом...

 

 

* * *

 

Мир наэлектризован. Сотни мыслей

слетелись к непокрытой голове,

искрят, трещат, толкаются на входе —

не тут-то было. Не в моей природе

впускать так много. Ну одну, ну две,

 

а там — чем дальше в лес, тем больше шишек —

давай ты завтра мне перезвонишь?

На скользких сколах раненого камня

заблудшие овечки Мураками, —

мне сосчитать их надо. Извини.

 

Я ж капитан дырявой нашей шлюпки —

меня на берег списывать нельзя.

В энергосберегающем режиме

так, не любили, а слегка дружили.

Вперёд. Чем твёрже шаг, тем больше пыли.

оно верней, и ноги не скользят.

 

Всё хорошо, и я бы попросила

не подставлять мне барского плеча.

Краеугольный камень преткновенья —

период моего полузабвенья.

Теперь я долго буду излучать.

 

 

* * *

И Дания тюрьма, и здесь — тюрьма

ничуть не лучше. Принц, а ты свободен

теперь? Не перемётная сума

слепой судьбы — а голый нерв Господень?

 

Офелия, в руках своих согрей

шалфей и мяту в этом горьком поле.

Из нервных клеток выпущу зверей —

пусть хоть они потешатся на воле.

 

Такая раздражённая пришла

весна — швырнула блики, почки, стаи,

от ветра юбки бьют в колокола

и расцветают яркими цветами.

 

Живое — прочь, в укрытие, в тепло,

и голосов их на ветру не слышно,

и — пыль столбом — поганою метлой

сметает хлам с лица Земли Всевышний.

 

Я спрыгнула с обрыва — но цела.

Отвязанность, ты знаешь, — не свобода.

Моя изба — без красного угла.

Лишь тень Отца

порой мелькнёт у входа.

 

 

* * *

Запах корвалола — как стена.

Стоп. Кирпич. Шлагбаум.

Дальше некуда.

как ни упоительна война,

вам обоим не закинуть невода

в эту реку.

Истина живой

не даётся,

но живым позволено

становиться ветром и листвой

под защитой

звона колокольного.

 

 

 

* * *

 

Когда зажгутся звёзды хризантем

за каждым покосившимся забором,

и за очками и чужим зонтом

от холода и ветра не укрыться,

Ты закури. Пока летит тотем —

осенний лист, накрывший этот город,

всё хорошо. Оставь же на потом

привычно покосившиеся лица.

 

Ты болен осенью. Паршивая болезнь,

при осложненьи переходит в зиму —

и всё тогда. За бодренькой рысцой

не спрячешь пустоты своей и страха.

Ты в этот тихий омут зря полез —

забытый долг растянутой резиной

доходит через заднее крыльцо

и с клёна рвёт последнюю рубаху.

 

Сюда нельзя — моральный кодекс прост.

туда опять нельзя — шизофрения.

молчи и жди, когда калека-мост

залечит позвонки свои больные,

и рассосутся пробки в тромбах вен

Садовой, Портовой, и трель резная

стократно повторится в голове,

как Отче наш, которой ты не знаешь.

 

 

* * *

 

Этот город накроет волной.

Мы — не сможем... Да, в сущности, кто мы —

перед вольной летящей стеной

побледневшие нервные гномы?

Наши статуи, парки, дворцы,

балюстрады и автомобили...

И коня-то уже под уздцы

не удержим. Давно позабыли,

 

как вставать на защиту страны,

усмирять и врага, и стихию,

наши мысли больны и странны —

графоманской строкой на стихире.

Бедный город, как в грязных бинтах,

в липком рыхлом подтаявшем снеге,

протекающем в тонких местах...

По такому ль надменный Онегин

 

возвращался домой из гостей?

Разве столько отчаянья в чае

ежеутреннем — было в начале?

На глазах изумлённых детей

под дурацкий закадровый смех

проворонили землю, разини.

Жаль, когда-то подумать за всех

не успел Доменико Трезини.

 

Охта-центры, спустившись с высот,

ищут новый оффшор торопливо,

и уже нас ничто не спасёт —

даже дамба в Финском заливе,

слишком поздно. Очнувшись от сна,

прозревает последний тупица —

раз в столетье приходит волна,

от которой нельзя откупиться.

 

Я молчу. Я молчу и молюсь.

Я молчу, и молюсь, и надеюсь.

Но уже обживает моллюск

день Помпеи в последнем музее,

но уже доедает слизняк

чистотел вдоль железной дороги...

Да, сейчас у меня депрессняк,

так что ты меня лучше не трогай.

 

Да помилует праведный суд

соль и суть его нежной психеи.

Этот город, пожалуй, спасут.

Только мы — всё равно не успеем.

 1    2

Публикации 2004-06 гг.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com