1 8 7 6 5 4 3 2 Поезд «Ростов-Москва» Что ты нахмурилось, лето? Гляди веселей — рябью запуганной тихой реки-недотроги, ровным пробором лимонно-зелёных полей, схваченных узкой серебряной лентой дороги. Я разгляжу торичеллиевую нищету, мокрые избы и церкви, забытые Богом, словно в плохой мелодраме — возьму и сойду где-то на маленькой станции Сбоку Припёка. Выброшу сборник сканвордов «Реши для души». Где-то под горкой пронзительно вспыхнули маки. В этом раю, в обойдённой страною глуши что-то о вечности ведают даже собаки. Я разыщу под Рязанью заброшенный пруд, дрянью заросший, — и время замедлит скольженье, и полюблю монотонный бессмысленный труд — тот, для которого в мире используют женщин — надо же что-то любить в этой жизни. Весну, шок половодья, березки, ромашки, колодцы, буду грибы собирать, ежедневно тонуть в сладко-дремучем алёнушкином болотце. Что-то библейское в лицах людей на заре. Только меня недозревшее солнце не греет. Эти леса, заливные снега в ноябре видно, уже никогда не признают своею, выбросят — в скорый, грохочущий мимо судьбы, в рокот метро, формирующий клиповость мысли. Буду колодцы и маки, пруды и грибы переключать на экране компьютерной мышью! * * * Когда взлетят жар-птицы площадей, ночной вокзал объявит отправленье всех поездов во все концы твоей бескрайней биографии, и тени прошедшего из тусклой киноплёнки окажутся реальными людьми из плоти, крови, страха и любви, и старые запреты и пелёнки опять стеснят дыхание твоё, а музыка наполнит до краёв твоё сознанье, ночь, вокзал, планету — об этом рассказать не хватит слов у экстрасенсов, колдунов, волхвов — а кто косноязычнее поэта? * * * Я по лестнице шаткой взойду на чердак, Чатыр-Даг нашей речи, покачнусь — ухвачусь за звезду, протянувшую луч мне навстречу, и по лееру звёздной руки, рассыпаясь искрящейся пылью, проберусь, разжимая тиски притяженья земного, и крылья станут лишними! ............................ А пока ещё бреду по пустыне, очень издали маршрут начинаю, спотыкаюсь о свои запятые, препинания ногами пинаю, как саднит плечо глаголов осада, как захлёстывает дождь многоточий, соль отчаянья, оскома досады от нелепости и рифмы неточной, лёд причастия и мёд междометий, изнурительная жажда полёта — и слепое упоенье момента благодарности души утолённой! Путешествие Рука касается стекла — отдать излишество тепла, а не согреть. (Кто думает о ближнем?) уткнусь в стекло угрюмым червем книжным, в надежде слабой избежать беседы с моим коммуникабельным соседом. Вид заоконный так хорош — То Васнецов, то Шишкин, «Рожь». (Вояж в Москву сродни полёту в космос; плебейская запуганная косность, наследственная, многовековая — привыкла ездить только на трамвае!) Я вижу, как огонь горит И слышу остинатный ритм — и оторваться никогда не поздно. Дома просты — так птицы лепят гнёзда: всё впрок идёт, и то — нам жить не вечно. (Безденежье нас делает беспечней). Не буду соблюдать примет, которых, слава богу, нет. Устав от зрелищ — обратимся к слову. Мадам напротив, не стыдясь, Донцову, я, пряча (глупый пингвин), «Розу мира» — мне страшно выдавать своих кумиров. Играет память: иногда отнимет что-то навсегда, и вдруг вернёт — ржаной кислинкой в хлебе. Я помню этот лес и это небо! !Читаю долго — но пойму всего-то процента три — по гамбургскому счёту. Но ветер в голове так чист, и стрижка — под кленовый лист, и где-то бродит Болдинская осень — её по городам и весям носит пронизанное воздухом и светом беспечное монашество поэта. * * * Тот, кто идёт не в ногу, слышит другой барабан. Кен Кизи. «Над кукушкиным гнездом» То ли землю знобит под промокшей одеждой, то ли сводит оскомой сейсмической скулы, то ли бьют в барабан африканские боги для того, кто не в ногу идёт по дороге. Ни мольбы, ни угрозы его не удержат. Он один. Он молчит. Он смеётся и курит. Ночь темна, только лозы дорог разметались волосами богини на смятой постели континента. В плену своей сладкой неволи, что-то зная — идёт, и не чувствует боли, презирает свой страх, сожаленья, усталость — лишь бы бил барабан вдалеке, еле-еле. За плечом его — ангел, под рёбрами — бесы. Он лишается голоса, родины, веры за глухой и размеренный ритм далёкий, за великое право идти по дороге. В этой жажде земной, этой каре небесной Кто способен простить, кто сумеет измерить? Лишь бы бил барабан! * * * В стране ледяного тумана мы можем не встретиться — нарушены в ней изначальные связи людей. Там запад с востоком далёкими звёздами светятся — но им не сойтись. Между ними седой лицедей с шаманским камланьем, с напором свирепым, неистовым — доверься ему и познай его стылую суть. Здесь точка отсчёта, отсюда отсчитывай истину — кто ты, человек, не уверенный в том, что спасут? Холодный туман — это люфт между словом и выстрелом. Что делать, живём не в раю. Не искать — но найти пружину в себе. И тогда осознаешь, что выстоял, и сталкером стал, и прошёл половину пути. Туман ледяной очень ясным рассветом кончается. А ты, посвящённый, не прячешь морозной слезы и слышишь, как снова в тебе вполнакала включается оттенков и звуков забытый эзопов язык. В стране ледяного тумана нельзя нам не встретиться. Пройди его насквозь — но не причини ему зла. Пусть волчьим оскалом созвездья далёкие светятся — Не пойман. Не волк. И Харон не поднимет весла. Кошка С бесподобным презрением глядя в заплеванный мир, грациозно-лениво посверкивать радужным глазом, точно знать — не пристанет ни хворь, ни какая зараза, ни какая хандра, ни влюблённость, ни скука, ни лень. Как чиста темнота! Тайну реинкарнаций храня, наоравшись на крыше, мурлыкать победно, искусно, в драке глаз потеряв — обрести драгоценное чувство завершённости и полнокровия этого дня. Занесённая ветром в мой город контрастов, в мой дом, повинуясь природе своей, подошла между делом. Как и я, отродясь не была ни пушистой, ни белой. Те, кто видит в ночи — мы друг друга легко узнаём. 1 8 7 6 5 4 3 2 | 
