1 8 7 6 5 4 3 2 * * * Обострившимся зрением, истосковавшись по лету, различу сто оттенков у спелого белого света, разложу его спектром — колоду сквозь призму пасьянса. Не сойдётся, не жду — Свойство целого — непостоянство. А холодный апрель — Как Адам, не вкусивший от древа. Это белое солнце пока никого не согрело, Это белое облако в белом простуженном небе, В мёртвых молниях веток — И не помышляет о хлебе. Но фасолина сердца апрелем уже прорастает. Скоро иглы лучей попадут в капилляры каштанов, свяжут небо и землю в единое сокодвиженье. До смешного взволнована этим известным сюжетом, я сонеты сложу, триолеты и кабриолеты, безутешная радость во мне, стосковавшись по лету, по спирали души, начав издали, робкой обмолвкой, пробирается к центру слепой патефонной иголкой. Будем вместе искать — и наверное, вместе обрящем. Проследим, как пунктир электрички растает за рощей. Я останусь — стареющим, нервным, живым настоящим. Не хочу быть красивым, фальшиво-изысканным прошлым! * * * «Я тебя отпускаю» На самое дно? Как из лодки младенца — пусть учится плавать. Или учится плакать — не всё ли равно, как взрослеть? Так и ты, нахлебавшись по праву молока и просоленной горькой воды шепчешь скованным ртом — «далеко ль до беды?» Ну и что? Ты ведь тоже рождён от любви — Не цепляйся за лодку! Плыви! Никого не зови — не спасут. В этом суть. Ни одной безопасной тропинки в лесу, безобидной травинки в лесу ни одной — но когда золотой колокольной стеной встанет клён, и легко задрожат на весу сотни пальчиков-листьев — забудешь спросить, справедливо ль настроены эти весы! Это только свобода, речная вода без пути и следа. Большой зал филармонии Я в этом храме чувствую себя убогой атеисткой-недотёпой, бросаю исподлобья на алтарь тревожный взгляд, как загнанный дикарь, и, слов не разбирая, но внимая, рассудком ничего не понимая — а только страхом да чутьём звериным, с горящим взором, головой повинной вся обращаюсь в слух — со ртом раскрытым, внезапно обращённым неофитом! Русскому языку Язык мой, враг мой, среди тысяч слов твоих, кишащих роем насекомых, — нет попугаев в тропиках, улов мой небогат и зелен до оскомы, и слишком слаб, чтоб миру отвечать — когда мгновенье бьётся жидкой ртутью, косноязычье виснет на плечах — а значит, ослабляет амплитуду. Я не могу поссориться с дождём — наверно, русский речь мою покинул. И старый добрый дзэн меня не ждёт. Шопеновская юбка балерины не прикрывает кривоногих тем, морфем и идиом — но я причастна! И я, твоя зарвавшаяся тень, ныряю в несжимаемое счастье. «Царь-колокол». «Гром-камень». «Встань-трава». О, не лиши меня попытки слова, пока такие ж сладкие слова не разыщу на глобусе Ростова! Вступили в реку — будем гнать волну. Что ж нам, тонуть? Куда теперь деваться? Всё разглядим — и выберем одну из тысячи возможных девиаций. Верней — она нам выберет звезду. И полетит сюжет, как поезд скорый. И я в него запрыгну на ходу пускай плохим — но искренним актёром. Совет Дай ему ощутить это чувство потери всех угодий своих, территорий, епархий, покурить на скамейке в заброшенном парке, изумлённо и вслух повторяя: «не верю». Дай ему оценить неприступность засовов на воротах дворцовых, и рва турбулентность, взвесить каждое неосторожное слово на весах несжимаемой боли вселенской. Дай три дня и три ночи — по степи ковыльной пусть загонит коня — Росинанта, Пегаса, и разыщет колдунью с зубами кривыми, и услышит — обида твоя не угасла! Пусть упросит косматую старую ведьму снять венец одиночества, цепи безбрачья, сглазы, порчи — и в горькое зелье поверив — выпьет полную кружку, и в лодке рыбачьей на осеннем ветру, против злого теченья, и живую, и мертвую черпает воду — и уже никогда, возвратившись в свой терем, не захочет тебя променять на свободу. * * * В ладоши конопли, нескошенные чудом, беспечная заря роняет изумруды — по капле, невзначай, потом — светло и часто. Сегодня слово — чай Созвучно слову — счастье. Зонта не захвачу. В рассеянных раздумьях дождинку проглочу — и стану меньше дюйма, и спрячусь от дождя в прозрачной полусфере, летящей, как ладья, по глади тёмно-серой. Почувствую волну далёкого пульсара и рыбкой проскользну сквозь решето Сансары, и свора грустных псов, как нитка за иголкой в созвездье Близнецов плывёт, пытливо смолкнув. Читай, не выходя туда, где всё промокло, стеклярусом дождя расчерченные стёкла. Сверчками на шесты — молчащие основы. Но у таких, как ты, В начале было слово. 1 8 7 6 5 4 3 2 | 
