1 8 7 6 5 4 3 2 * * * Тополиный пух сгорает, как бикфордов шнур. Пиромания пираньи — сотворить огонь, свой, ручной, который белкой мелкой проскользнув, смог опередить мгновенье — а потом ногой погасить остатки тлена и уйти, смеясь, в белой пене по колено — восвояси. * * * Мне поведает шиповник — словно пифии оракул — слаб огонь. Огонь не помнит, что в нём тлело, что сгорало, он всегда бывает чистым. В чётких шрамах тонкой кожи одиноки, как нарциссы — как нарциссы, мы похожи. Что — стихи? Всегда — юродство, беззащитность, форма бреда или просто степень роста — флаг стоит, а крыши едут. Не мораль важна — а сказка, хеппи-энд — продукт горенья. У стихов одна развязка — судорога озаренья. Все хотят дойти до сути — суть смеётся, ускользая. А меня шиповник судит. И поэтому — я знаю. * * * Может быть, это точка безумия. О. Мандельштам Да что они знают — твои мостовые, твои узкоглазые злые трамваи, унылые улицы полуживые, базарная площадь — не в меру живая? Да что они видели — эти вороны? Асфальт и несжатые полосы прозы. Уж лучше отчаянье высохшей кроны, чем эта рекламно-фальшивая поза. Сырой драгоценный реликтовый воздух в облезлом сосуде с наивной картинкой, так рано сползаются на небо звёзды, ведомые стадным здоровым инстинктом. Как зимняя птица стремится укрыться из точки безумия в точку полёта, так я целиком обращаюсь в страницу, так эти борзые уходят в полотна. Меня от тебя излечить невозможно, ноябрьский город, истрёпанный, горький. Встречаются с миром глазами тревожно — и не отшатнутся каштаны на Зорге. 24 октября Если кто-то берёт твоё сердце и жмёт в кулаке — не проси его быть осторожнее: он не услышит. Скоро вы поплывёте по медленной серой реке. А пока ещё утренний голос смиренней и выше облаков — только не для тебя, ты идёшь, невесом, глух и слеп для всего — только камень твой вечно с тобою. Он ползёт по дороге с твоим потемневшим лицом, удушая тебя всей своей неподъёмной любовью. Больше нет ничего, кроме лютой собачьей тоски, виновато влекущей свой хвост по асфальту и грязи. Дай мне руку, старик, помоги добрести до реки, донести до неё свой навек прояснившийся разум. Отче наш повторяя с инертностью маховика, соразмерив свой шаг с этим холодом, впрыснутым в вены, словно пуля, поддетая лёгким движеньем курка, буду тихо лететь, чтобы чётко впечататься в стену. * * * Такси! — — дермисту закажи мою фигуру ню а ля мадам Тюссо. А время убегает сквозь песок водой — вода, увы, не друг огню. Перевернуть песочные часы и пожалеть уснувшего бомжа. Потом, покрепче карандаш зажав! Да ты смеёшься? Если это — цирк, обиду я, как шпагу, проглочу. И выпью леденящий душу квас. Не стоит зря проветривать слова — ты знаешь всё, что я сказать хочу. У вас четверг? А у меня шаббат. Сижу фанза, пью чай и жгу мосты. Игра не стоит свеч. Сгорят листы пожаром аллергии на губах. Там, в переулке, дерево-змея. Там каждый вечер падает звезда. Её найдёт тинэйджер, а не я, и скажет восхищённо: «тема, да?!» * * * Ни зимы, ни весны — заливная унылая нежить. Эти странные дни — дни, которых практически нет. Мы предельно честны — не затеплится и не забрезжит слабоумной надежды надуманно-призрачный свет. В заповедник страстей, в мутноватую воду сюжета, в этот город охрипший, который согреть выхожу, самых разных чертей напустило прошедшее лето — ничего не скажу, и не трогай мою паранджу. Приравняю к нулю позабывший условности город. Дождь простой и прямой, как душа беспородного пса. Равнодушно ловлю нагловатый оскал светофора — ну, красавец, гусар. Ну и что мне красавец-гусар? Не унять два крыла их любовью болезненно-жадной. Счастье — глупая шутка — но скоро пропишут покой. Я уже поняла — но пока продолжаю держаться за условности поручней над беспощадной рекой. После нас — хоть пожар. После — это ж не вследствие, верно? Мы хотели как лучше — поэтому шли босиком, иногда — по ножам, допускали, насилуя нервы, роковые излишества вроде картин и стихов. У высокой зари грифы ждут восходящих потоков. Здесь заложат костры инквизиции новых веков. Пусть бумага сгорит, а слова возвращаются к Богу, и катарсис заката помилует еретиков. * * * Тише! Может проснуться луна. Постучится клюкою по крыше, будет пальцем грозить из окна — и смотреть, как старуха обманутой девочкой смотрит обиженно... * * * Ищу, на что бы опереться — Всё рассыпается, как мел. И потому — впадаю в детство — Как в самый нижний свой предел. Взгляд короче и красноречивей хокку из-под ресниц, как стая диких птиц холодный выстрел — зло и одиноко картечью-блиц в мишени встречных лиц... * * * ...и когда дозвучит грустный голос последней страницы — твой случайный попутчик, а может быть, ангел-хранитель, но нездешний, случайный и не признающий гарантий — дальше сам полетишь, на расчёты полёта не тратя, словно пущенный мяч — он не знает, во что им играют, он пока что летит, траектории не выбирает, он пока просто счастлив и верьте — не верьте — свободен. (Всё имеет конец, но не стоит об этом сегодня) 1 8 7 6 5 4 3 2 | 
