1 8 7 6 5 4 3 2 * * * Отчаянье взбивая пышной пеной, В груди опять бесился рок-н-ролл. Мне не далась очередная роль. Я так устала проходить сквозь стены. Нет у дождя призванья и названья. Его лобзанье со щеки сотри! — Неистребима бабочка внутри, И не унять порханье-ликованье. Моя свобода — не на баррикадах. Она всегда приходит после слёз. Ей наплевать, что это не всерьёз — Косых дождей осеннее стаккато. Отчаянье моё знакомо миру Уже давно — двенадцать тысяч лет. (Тогда один неграмотный поэт Воспел быка в пещере Альтамира) Ну вот и всё, жива, и дышит ровно — Хотя никто не видел, не помог. Но, помните — Вороне как-то Бог... А я и есть та самая Ворона. * * * Хрупкое деревце, в летней воде отражённое, Маленький Будда ладони сложил на животике. Чьи-то идеи и замыслы незавершённые В воздухе знойном вплетаются в сны и мелодии. Где-то ревут ураганы и смерчи колоннами — Мы от невзгод и печалей жарой занавешены. Правит погодой, циклонами с антициклонами, Буря с единственным глазом, незрячим и бешеным. Хрупкое счастье — вразрез с прописными моделями. Все бесконечности можно представить по-разному. — Сказки мои засыпают в пижамах фланелевых. Маленький столик в углу, перепачканный красками. Столик летит по орбите, спиралями вертится, Дремлют глаголы, теряя своих существительных, Полный хаос, всё любовью единою держится, А остальное — наивно, смешно, относительно. Столько тепла — что же сердце ещё не расплавлено? Все вентиляторы к нам повернули локаторы. Что-то здесь не по рецепту, неточно, неправильно, Всё ещё не переходит количество в качество. С этой задачей сегодня никак не справляется Маленький Будда, ладони скрестивший на пузике. В мире, где всё отражается и преломляется, Что может быть хоть немного надёжней иллюзии? Южная ночь Сто машин. Пешеходов на улице нет. Я иду на зелёный мерцающий свет. Палки флагов, посудный набор куполов В тёмном небе старейшего из городов. Только где-то в степи бьётся сердце коня, Пропуская свой ток сквозь меня, сквозь меня. А их, наверно, тысяча — корректных, с чётким почерком, С широкими плечами и высокими IQ, Начитанных, накачанных, ментально навороченных — И никогда не въехать им — чего я тут стою. Сто машин, подождите, послушайте ритм. Мы не можем спешить — раз, два, три, раз, два, три — Только вальс — он во мне и никак не вовне, А холодные взгляды — ножом по спине. Бьётся сердце степи, бьётся сердце коня — А холодные взгляды летят сквозь меня. Странно лязгающим джазом Передёргивал затвор, Покосился мутным глазом На зелёный светофор, Поднял выше ствол гранёный, Воедино слился с ним — Он стрелял, стрелял в зелёный — Но огонь неуязвим! Сто машин бьют копытом, грызут удила. Почему не спешу? И откуда пришла? Ночь следа не оставит, запутает след, Ночь отправит в нокаут и даже в декрет! Бьётся сердце коня и стучит за версту, И никто не догонит девчонок «Тату»! Ночь цикадами дразнит, и сводит с ума Сладкий запах акаций и звёзд кутерьма. Чистой флейтою спорит трава на ветру, Тихой скрипочкой вторит трамвай комару — Сто машин. Пешеходов на улице нет. Я иду на зелёный мерцающий свет. Мой зонт «Пусти меня погреться, Диоген!» Э.Леончик Мой зонт — мой надёжный и маленький дом потом будут стены и дверь, а пока — кап-кап японской эстетики «просто цветка» не стоит менять всё равно не понять излишества юрты, вигвама, дворца зачем? я сегодня не прячу лица входи! бомжи? Бездомности как состоянья души в нас нет... почти мы храним постоянство пути мой зонт — батискаф, уплывающий в мир (иной?) смотри — в нём по кругу одно окно и слегка сыроваты полы из веток, песка и сосновой иглы циновка из клёна и хокку Басё и всё... улитка? не хлопать калиткой не щёлкать замком в мой дом для счасть- я немного озона возьму и часть притяженья земного... * * * «В принципе, несложно быть фламинго!» Н.Дроздов. Из передачи «В мире животных» В принципе, несложно быть фламинго — Розовыми перьями, ветвями, Мыслями — над блёклым сонным миром, А деревья — стонут, травы — вянут — Что плохого — просто быть фламинго — С тонкими ногами первоклашки, С длинной тонкой шеей балерины И надменной розовой отмашкой? Презирать защитную окраску С дерзостью сестры протуберанца, Продлевать стремительную сказку На тончайшем диалекте танца. Видишь — приближаясь, вырастая Вольным отражением рассвета, Пламенеет солнечная стая, Пахнет апельсинами и летом. Вдоль неё стекает космос зыбкий В наши души прямо сквозь ресницы. — Я скучаю по твоей улыбке, Улетевшей до весны, как птица. Скрипач Эллионоре Леончик (ростовской поэтессе) Всё рушится, как планы ГОЭЛРО. Болит затылок и сгорает горло. Но — шаг за шагом — в мир семи ветров, В привычном рабстве у семи глаголов. А как иначе перейти в полёт? Не подходи. Не тронь. Не нарывайся. Светло и зло над городом плывёт Мелодия цыганского романса. В толстовке серой на сыром ветру, Неистово, вульгарно, балаганно Худой скрипач играет поутру — Нисколько не похожий на цыгана. Мелькают лица, сапоги, пальто, Молчат угрюмо, сонно, дышат паром. И джинсы-клёш русалочьим хвостом Метут сухую кожу тротуаров. А небо на глазах меняет цвет. Покорен полифонии в миноре Декабрьский заговоренный рассвет, Непостижимый, как Эллионора. Природа крепко держит на крючке. Рвёт струны отголоском урагана Студент с дешёвой скрипочкой в руке, Нисколько не похожий на цыгана. В нелепой жажде вечного тепла Открыв — такой кефир не всем полезен, Отраву хлещет прямо из горла Сквозь ледяной сарказм рублей железных. Вокруг спешат — подальше от греха. Что воду резать — утешать влюблённых — (Вольфрамовая ниточка стиха Уже дрожит в гортани воспалённой). В осенний лес умчался вольный бес. Со всеми соглашаясь — в знак протеста — Упрямо продолжает свой ликбез Худой скрипач — ревнивый гений места. — Я это утро сохранить хочу — Как слабое капризное растенье. Укрыть от ветра тонкую свечу И Вербного дождаться воскресенья. * * * Кто в песочных часах отмеряет песок в час, когда акушерка серьёзно и строго ставит точку — завязывает пупок, привнося свою лепту в творение Бога? 1 8 7 6 5 4 3 2 | 
