Прощание Не дано удержать эту вольную птицу. Поредеют ряды молчаливых трибун. Не дослушаю «Стикс» с гениальным альтистом. Не услышу мольбу. Не замечу табу. Так ревниво несла, так неровно дышала — только Красный Цветок всё равно догорит. Это сон — и будильник своим дребезжаньем разбивает хрустальную вазу зари. Пусто. Новая вечность начнётся не скоро. Как чиста темнота! Как легко! Как светло! Утоливший на миг одиночество взора, засыпает мой вечноголодный циклоп. Притяженье земное главней этикета — я кометой над лесом ночным пробегу и в свою неприкаянность спрячусь до лета — в ней, как рыба в воде, как травинка в стогу. Даже не захлебнусь опереточным смехом. У медали, как минимум, три стороны. Будем дальше взрослеть с переменным успехом, притворяясь, что мне все четыре видны, расставаясь с секретами Полишинеля, отвыкая любить, отвыкая хранить и вдевая в игольное ушко тоннеля непокорной дороги суровую нить. Бесполезно соперничать с хваткой железной. Пролетая над бездной, себя оброню. И клыкастые стылые звери созвездий, процарапав броню, проберутся к огню! 40 лет Первое действие кончено. Всё хорошо. Я пропускаю больничную сущность антракта. Бродим по сцене — уже пережившие шок и осознавшие недолговечность контракта. Все повзрослели, и маски уже не нужны — даже из этой одёжки порой вырастают. Точки над i — словно чайки над гладью волны — не улетает крикливая жадная стая. Время уже не сметёт — я послушная дочь, в меру трусливая — чтобы не быть мне убитой. В бедной подкорке старательно смешивал дождь трезвость прагматика и фанатизм неофита. Главное «но» в первом акте определено — и в облака по спирали суровая проза. Вот, повезло — небольшого таланта зерно ладно легло в благодатную почву невроза. Я не младенец, и я не боюсь темноты. Утром опять вылупляться из почки постели. Только привыкну к суфлёру, скажу ему «ты» — снова душе обновляться в проснувшемся теле. После антракта вернутся картинка и звук. Музыку из ничего шьём живыми стежками потенциальной энергии взгляда и рук, взяв напрокат у Него этой радужной ткани. * * * Я — суеверная. Сорок — не празднуют. Мир в ноябре без иллюзий, нагой. Много вокруг светлячков одноразовых, мало — способных на ровный огонь. Чёрт, я опять становлюсь назидательной, взрослой — и некуда больше расти! — чётко, ответственно, зло, обязательно, тихо шизея — с восьми до пяти. Серые, светлые, ветрено-вьюжные всё холодней и серьёзней глаза. Где же вы, карие, нежные, южные? Я — суеверная. Сорок. Нельзя. Выйду — и зябко закутаюсь кофтою — той, что достану на самом верху, став на стремянку, вздыхая и охая, в рыжем, как тигр, полосатом шкафу! * * * Ищу, на что бы опереться — Всё рассыпается, как мел. И потому — впадаю в детство — Как в самый нижний свой предел. * * * Ровно в пять это дерево станет трубой, тыква — крысой и бочкой от кваса — карета, ровно в пять хлынет дождь и закончится лето, разводя и взрывая мосты за собой. * * * А главное — не суетиться. Как дети. Как листья и птицы. Как линию лиги волнистой выводит рука пианиста. Как души! А души — не трогать: живое — не пафос, а логос событий, вплетённых незримо в канву остинатного ритма. * * * С воскресным расписаньем незнаком и равно чужд забот о человеке, назойливый рассвет ползёт под веки разбавленным пролитым молоком. Я — здесь. Ты — где? Двухполюсный мирок — Как свет в окошке. Выхожу наружу. Запрыгивают солнечные лужи весёлыми щенками на порог. Сверяя с картой линии руки — вдоль позвонков просёлочной дороги. И выведут, как рельсы, две строки, две параллели, струны-недотроги. А дальше — просто, как слова легли — от глупых окон боли не скрывая, следить, как просыпается вдали насмешливая мордочка трамвая. Всё хорошо — рассудку вопреки. И выглядят ответом на вопросы бессонница, Гомер, и жизнь, и слёзы, чай, костромского сыра лепестки! Эмигрантское Смятение — будто бы поезд не твой — но дверь закрывают, стоянка кончается, и на горизонте подсолнух качается, и скатки матрасные над головой, и ты удивлён, ты напуган и нем, и странен себе самому, пассажирам, а поезд летит, и колёса стучат, и окна, стоп-кран, подстаканники, чай!.. Ты жалкий подкидыш, подброшенный миром твоим, самым главным — в какой-то другой, транзитный, случайно летевший навстречу, ты — мокрый младенец, твой путь — самый млечный, но тучи смыкаются над головой. Ты смотришь в окно — там козлёнок пасётся, тончайшее солнце в кленовой листве оплавило боль, раскололо на две, на три, на четы!.. ничего, утрясётся! А поезд несётся. 1 8 7 6 5 4 3 2 | 
