ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Станислав АЛОВ


БЕЛЫЙ ШОКОЛАД

Окончание. Начало здесь.

И однажды я увидел его. В тот особенный вечер ты осталась у подъезда проходной. Ты выкурила половинку сигареты, замысловато вышагивая, будто в танце, взад и вперед по солнечному асфальту. Твое лицо светилось блаженным предчувствием чуда, в которое, однако, ты верила не до конца, поскольку изрядно волновалась. Напрасно. Он (я сразу понял, что это был именно он) быстро и бесшумно подкатил на чистеньком авто цвета морской лазури и сцапал тебя, утащил. Но я успел разглядеть: он был действительно красив, как добротная реклама мужского парфюма — густые брови, насмешливый взгляд самца, нос с легкой горбинкой, сильные плечи под серым пиджаком (пиджак был с ужасными такими точками, равномерными кляксами, прилипшими к нему там и сям), — и крайне самоуверен, как неизменно везучий игрок.

Мне он представлялся сущим Люцифером. Я люто ненавидел его. И его запах на тебе, мерзко щекотавший мне ноздри, всякий раз, как я целовал тебя в шею. Я ненавидел твою нескончаемую любовь к нему. А порой чувствовал, что тоже — обратно, зеркально — люблю его через тебя, тобой. Я изнемогал от безнадежного желания стать им и остаться собой.

Свою казнь ты назначила на пятницу — прямо перед моими выходными.

В тот день с самого утра все происходило не так. Сначала без особой причины умер будильник, отвечавший в свою очередь за мое возвращение из небытия. Воскреснув лишь в непоправимый полдень, в знак траура я решил, что работать сегодня совершенно невозможно и остался в кровати. Никто не нес мне кофе — и я приготовил его сам, подал себе же в постель. Так я лежал — неприятно худой и голый, с синевой под глазами (я сильно сдал за эту неделю), в старых нелепых очках, чуждый себе самому — среди всего этого, десятилетьями натасканного в берлогу невнятного быта, и смотрел в амбразуру окна.

Там, в небесах, подготовлялось что-то неладное, нездешнее. В синеве, изощренно закамуфлированной под обычный облачный день, ползли и корчились, как разъятые черви, бесформенные клубящиеся монстры — рваные, раздавленные, отвратно подвижные, то распадаясь, то собираясь в сгустки слизи. Они были, как те многоликие плавкие люди и предметы, которых иной раз встречаешь в дурном сне и вдруг догадываешься — они подложные, ненастоящие и слеплены целиком из твоего ужаса. Солнце — на заднем плане их издевательской пляски — скалилось на меня, намекая, зная нечто, чего я не знал, но догадывался. Нисколько не смущаясь моих глаз — да, пожалуй, еще и довольное наличием созерцателя, — небо сколачивало декорации к празднику, к публичной феерии, тайный смысл которой останется неразгадан. И есть ли он вообще? Возможно, действо будет совершено ради одной лишь мистической красоты смерти, ради случайного спектакля: зрители, столпившиеся в предвкушении хитроумной развязки (удивите же нас), онемевший сумрак зала и обреченная актриса, которой уже не позволят передумать, не доиграть...

Мне захотелось немедленно услышать твой голос. Не вставая с постели, я потянулся к тумбочке, сгреб телефон и потащил к себе на одеяло. На пол пути он скользко вывернулся из моей нервной руки и рухнул на пол с невыносимым звоном. Я в страхе прижал трубку к уху: нет, работает, пока все хорошо. Бездумно разглядывая острый пластмассовый осколок, оставшийся лежать на полу, я набрал номер твоей далекой конторы, к подъезду которой я доберусь вечером, ровно без пятнадцати шесть. На том конце мне объяснили, что тебя, кажется, нет и лучше перезвонить.

Ты сегодня не поймала частника. Ты пошла пешком. Ни разу мне не удавалось угнаться за тобой, но теперь я мог незаметно следовать за сероватым силуэтом (ты была в сером клетчатом костюмчике, отдаленно повторяющем его пиджак). Ты шла как-то странно. Ныне я понимаю, в чем состояла странность: ты не спешила! Пугающе неторопливо и плавно ты шагала, ослепительно посторонняя ко всему вне тебя, шагала вне всего.

О чем ты думала? Как бы я ни пытался, я не узнаю тех твоих мыслей. Можно предположить, что он — постепенно, но необратимо — заполнял твое сознание, так, что тебе почти не оставалось места. Этот разраставшийся мир и теснил тебя вперед, к единственному выходу. Иного варианта ты не видела.

Мы двигались вдоль широкого пыльного шоссе, долго и сосредоточенно, сохраняя хрустальную точность дистанции, как две сомнабулы — полулюди-полупризраки. Мимо с воем проносилось разящее железо — но нет, не оно, сомнительно маневренное, прельщало нас. Помню, пару раз я чуть было не окликнул тебя. Только что бы это изменило? Нас обоих влекло завершить неудачную игру. Ты помахивала рыжим зонтом. Ты курила, много и ненасытно — ты выкурила, наверное, сигареты четыре (впрочем, по-прежнему до половины, привычки живучи), пока мы не спустились туда — под землю, к лезвиям сатаны: ты — медлительно обгоняя меня, я — мучительно предоставляя тебе возможность обгонять.

И тут мы заговорили. Вернее, сначала заговорило некое второе, новообразовавшееся из моей плоти существо. Дрожащий я был далеко от тебя, спрятавшийся среди таких же застывших либо спускающихся на дно статистов, но тот второй, наконец проникший в твою голову — абсолютно естественно и спокойно — сказал тебе:

— Я знаю, что ты сейчас сделаешь.

— Что? — немного удивилась ты, не оборачиваясь, стоя там, ступенек на двенадцать дальше, погружаясь все глубже — к вожделенной стали, уже приветственно грохотавшей снизу.

— Не смей! — взмолился я. — Даже после этого он все равно тебя не полюбит. Он не способен... Понимаешь?

— Я знаю. Не в этом дело. Ты очень хороший, но...

— А в чем?

По левую сторону от меня проходила тучная женщина, таща за ручку маленького своенравного мальчишку. Он, не переставая брыкаться, остановил на мне любопытный ясный взгляд. Глаза его были по-детски внимательны, но слишком вдумчивы, что ли — точно он тоже знал. Что за наваждение... Я не удержался и улыбнулся ему. Малыш успел ответить сочувственной щербатой улыбкой, замешкался, и был утянут проворной материнской рукой.

— В чем?.. — повторил я. — Пойми, это он убивает тебя. А я... я могу... — слова изменяли мне (необходимо собраться, иначе будет поздно, и тогда — заново, по кусочкам). — Мне уже известно все: и то, что ты задумала, и то, что случится позже.

На мгновение ты задумалась, будто глядя внутрь себя, и медленно проговорила (голос срывался):

— Я сейчас также вижу все, как воспоминание, чистое и освобождающее... Я словно в будущем... и помню все это оттуда... Там пусто.

— Нет же! Там ты — живая. Я расскажу тебе, что будет, если ты не изменишь решение. Я спущусь вниз несколько позже тебя. Там будет визжать железо. И крики — крики их, оставшихся, но не твои. Какая-то женщина с лицом, размытым слезами, будет успокаивать своего ребенка, тоже пищащего навзрыд. Затем будет миг страшной скомканной тишины. Недвижимо и мертво будет стоять растерзавшая тебя громада — вся эта непереносимая тяжесть. После начнется суета, старушечий гвалт: кто что видел... Я не стану слушать. Я буду искать тебя — повсюду, среди чужеродных лиц и условных фигур, замуровавших тебя где-то в массе собственной безликости. И уже понимать, понимать... Потом я наткнусь на него — Люцифера в нелепой ультрамариновой форме. Он скажет мне, что девушка в сером костюме только что бросилась под поезд. У него будут густые брови, сходящиеся на переносице, и равнодушный взгляд — нет, не совсем, чуть-чуть озабоченный таким беспорядком на его территории. И я пойму, что это не он, а всего-то один из хранителей преисподней...

— Зачем ты мне это рассказал?

Но я уже не слышал тебя. Я помчался по скользящей лестнице, сбивая, как кегли, возмущенные призраки, толкая, каким-то чудовищным усилием воли бросая себя вперед.

«Нет, на этот раз — нет... я тебе не позволю...» — бормотал я про себя, задыхаясь и ликуя.

На последних ступеньках я беззлобно, но с упругой силой оттолкнул и тебя — так, что ты, словно девочка с растерянным лицом, которой неожиданно поставили подножку, упала — куда-то за грань зримого мира. Время, меж тем, не поспевало за мною. И секунду спустя, замершими бликами на сетчатке, вспыхнуло только что увиденное: размытый изгиб руки, выронившей зонтик; взметнувшаяся неровная челка, обнажившая белизну лба; испуганно вспорхнувшие глаза — крылья бабочки, влажный блеск черного хрусталя. Последний завершающий портрет в пол оборота.

Я понесся дальше по гладкому камню пола, бешено — и со стороны, верно, забавно — выбрасывая тощие конечности паяца в сопротивляющееся твердое пространство. С азартным любопытством расступалась публика. Очки мои слетели, хрустнули где-то сзади. И сразу же вещество мира податливо расплылось, готовое к преображению. Слова страх и гибель утратили всякий смысл. Мое тело перестало быть плотью, оно обратилось в цель, средство, не более того. Уже теряя форму и очертания — как плавящийся на солнце шоколад, как мячик, катящийся в огонь, — я успел подбежать к самому краю и — на повисшее и будто вечно длящееся мгновение, когда душа осталась где-то надо мной, а в тело ударил слепящий луч...

...я встретилась с ним в душном мраке. Вернее, мрак был за окнами, а мы стремительно текли сквозь него, обгоняя, похоже, само время. Он был такой обаятельно смешной; с потрепанным портфелем на коленях; стройный, пожалуй, даже чересчур; в больших, совершенно целых очках и с какой-то светлой потусторонней улыбкой.

— Знаете, — громко сказал он (или мне почудилось после, что он сказал именно это), силясь перекричать гулкий стук за окнами, — я подумал, что раз уж мы сидим рядом, и у вас такие чарующие глаза, а особенно ресницы...

Я ответила, что очень плохо тебя слышу, но все равно — спасибо, за то, что я снова есть. Он серьезно, хотя и с оттенком лукавства, посмотрел на меня сквозь совиные свои линзы и разъяснил:

— Я говорю, не думаете ли вы, что мы могли бы познакомиться?

— Ты и так хорошо мне знаком. Но ты ошибся, сотворив с собой тогда все это ужасное. Ты сделал больно не себе одному, но и мне... — я совсем не знала, как ему объяснить, но это было необходимо. — Понимаешь... Мне тяжко жить... Я... я по-прежнему люблю его.

Я старалась глядеть в сторону. Почему-то мне было стыдно. У дверей сидела крупная собака с добрыми глазами и часто-часто дышала. Откуда она взялась тут?

— Полагаете, я не тот, кто вам нужен? — он как будто нисколько не огорчился, так, что я решила даже, что он вовсе меня не понимает. — Почему?

— Пойми, ничего не изменить. Мы в этом вагоне, точно во сне. Только тебе снюсь я, а мне... — я хотела добавить «он», но осеклась. — Посмотри вокруг: возможно, кому-то из этих женщин снишься ты?.. Прости. Я мелю полную чушь.

— Ни в коем случае, — улыбчиво возмутился он. — Все они ненастоящие. Вы слышали про дежа вю? Так вот. Лишь вы в этом вагоне оказались похожи на мою грезу.

— Зачем ты говоришь банальности? Ты словно не слышишь меня. И зачем ты со мной на «вы»? Ты очень хороший. Я знаю, ты еще не раз спасешь меня — столько, сколько понадобится тебе, чтобы узнать, что это бессмысленно. Но почему я, почему ты все делаешь для меня?! — почти закричала я в наступающем затишье.

Что-то замирало, замирало, и наконец замерло: пауза, разъятые створки выхода, людское столпотворение. Собака, виляя лохматым хвостом, выбежала вслед за ребенком и его матерью. Пауза. Всегда наступает пауза, когда заранее знаешь ответ на свой вопрос.

— Вы — моя греза, — неуместно игривым тоном продолжил он, и тотчас же продолжилось движение в черное никуда, — И именно поэтому я не могу вас так просто отпустить. В ваших глазах мне видятся ответы на многие вопросы, не дающие мне покоя. Например: есть ли здесь жизнь — еще в ком-то, кроме меня?.. — он замялся, явно чего-то требуя. — Ладно. Тогда начну сам. Меня зовут... — он сообщил имя, давно известное мне, свое милое имя.

— Ну почему ты такой глупый?.. Прости, — опомнилась я, пытаясь его не обидеть. — Если я скажу тебе свое имя, все начнется заново, нам станет больно. Опять, опять на клочки, на части...

Я начала нервничать. Удушливо подступили слезы. Некоторые люди с любопытством разглядывали нас. Я поймала себя на том, что ненавижу их, каждого...

— Ну пожалуйста, — капризно протянул он. — Это же только имя.

Я пообещала ему назвать себя при условии, что он станет жить по-прежнему, будет жить.

— Договорились, — обрадовался он и жадно придвинулся ближе.

Я произнесла имя и тут же осознала, что должна немедленно оставить его. Так будет спокойней для обоих. Двоим нам тут нет места.

А он, еще не чувствуя меня уходящей, принялся шутить:

— Боже, ваше имя почти такое же прекрасное, как мое. А вы зря мне поверили. Имя у меня уже есть. Не хватает телефона... — он легонько, совсем бесплотно дотронулся до моей руки. — Ну пожалуйста. Это же только телефон.

Он отомкнул потертый портфель, выудил оттуда листок и ручку. Я приподнялась Он вздрогнул и привстал тоже. Я вырвалась, сделала пару шагов, обернулась — он смотрел на меня — и возвратилась к нему. Сейчас распахнутся двери. Я должна успеть выбежать. И тогда, может... Что тогда?..

— Телефон. Молю! — он все еще будто бы юродствовал, играл в первое знакомство, но в глазах скрытой влагой застыла неподдельная тревога.

Я, сама еле сдерживая слезы, приобняла его за шею и, склонившись к уху, проговорила шесть цифр — первых, что пришли на ум. Внезапно, спиною ощутив выход, я с усилием оторвала себя от него и кинулась к спасительным дверям. Перед тем, как они сомкнулись, я увидела, как он бережно прячет листок в нагрудный карман, его сияющее лицо, и услышала громогласное, счастливое:

— Я позвоню сегодня!

— Осторожно, двери закрываются, — предупредил меня бестелесный голос.

Я сбежала прочь. Как глупо. Можно подумать, я что-то изменю. Как будто я не понимаю, что говорила с воспоминанием. Его больше нет. Есть лишь жестокие игры памяти. Рваные части его и моей души. Осколки несуществующего существовавшего.

— Чего делать-то будем? Как обычно? — поинтересовался невезучий машинист Прохор Игнатич.

— Чего-чего? — огрызнулся Савелий Семеныч, хмуря косматые брови. — Буду бригаду вызывать. Психи треклятые... — задумался он и, пожевав толстыми сухими губами, уже миролюбиво рассудил:

— А по мне, так лучше сразу откатить. Вызывай не вызывай — все одно там фарш один, заместо человека... Вот когда теперь пустим, а, Игнатич?

— Черти, да и только, — посетовал тот. — И чего им не живется...

— А ты, девчушка, — обернулся Савелий Семеныч к зареванной девушке в сером, сжимавшей в руке большие разбитые очки, — ступала бы домой. Тебе это все видеть не резон. Пока милиции нет — эти враз замурыжат. Данные-то твои мы записали. Так что тебя разыщут, если надобно будет. Да не хнычь ты так...

— Эх, закурить бы... — вновь посетовал Игнатич.

— А что, — оглядев обстановку, решил Савелий Семеныч. — Теперь-то, пожалуй, все можно.

2003

 1    2    3    4

Очерки

Media5 создание и разработка сайтов. . Мебельная фирма ооо форум ск-форум.рф.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com