ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Станислав АЛОВ


 1    2    3    4

БЕЛЫЙ ШОКОЛАД

Я не хочу вспоминать. И хочу вспомнить. Настырные сны памяти. Обрывки и осколки. Там — в разбитом окне головы — что-то брезжит... Огоньки несуществующего существовавшего.

Мы встретились с ней, кажется, где-то в преисподней — там тускло мерцало и постоянно что-то выло на пронзительно срывающейся ноте, — с чудовищной скоростью пролетая во мраке. Она напоминала бледного большелобого демоненка с черным хрусталем в мягкой мохнатой оправе глаз. А я...

Я сидел рядом, обмирая от внезапного узнавания. Наконец я решился и прямо сказал ей — хрустальноокой, грустной, устало сонной — сказал, что помню ее такой, как сейчас: такой еще ослепительно посторонней, но уже как будто предчувствующей нашу будущность, как неотвратимое и всеуничтожающее счастье.

— Простите, что вы сказали? — беззвучно спросила она одними губами, налитыми вишневой кровью, вежливо приблизив очень теплое живое лицо ко мне.

Ее парфюм был чересчур плотным, обволакивающим (было в нем нечто не ее, чужеродное) — я вплыл в его ауру и так повис, подрагивая безвольными лапками, точно обреченное насекомое. Предыдущие слова, видимо, растворились в ненадежном хрустальном мраке, разбились, что ли — и я повторил, гораздо громче, чем хотел, что вот, все очень просто, я тебя давно знаю...

— Не думаю, — отрезала она, хлопая на меня (еще неизвестно кого) доверчивыми, в противоположность ее тону, глазами.

— Правда, — глупейшим, наверное, образом заверил я. — И на этот раз все случится иначе. Я обещаю.

— Попробуйте познакомиться с какой-нибудь другой девушкой. Например, вон с той рыженькой, — она преспокойно указала мне взглядом на томную крашеную дуру напротив. — По-моему, она ничего.

Я рассмеялся. Она попыталась как бы внутренне исчезнуть, спрятаться от меня, что ли — в подразумеваемую книгу, которой не было — по крайней мере, она упрямо уставилась на собственные колени, полускрытые желтой юбкой с проросшими в ткани, ядовитыми на вид, черными розами. Теперь я не мог определить выражение ее лица — взамен него мне предоставили сложное произведение неведомого парикмахера, что-то вроде каре а ля декаданс; щедрую часть лба (всегда серьезного, даже когда она смеялась — над небом, над собой, надо мной); висок с угадываемой синеватой веной, с шелковой ретушью волос; и краешек уха со знакомой прозрачной мочкой, с дырочкой для подразумеваемой серьги. Впрочем, ее темная — цвета крепкого кофе в стакане, если глядеть сквозь него на солнце — продуманно неровная челка была явно возмущена, но в тоже время и чуть кокетливо поправлена — тонкими белыми пальцами: теми, что я буду так любить тискать и целовать; так любить даже просто разглядывать, ненасытно, без устали и скуки; так любить...

Я принялся убеждать ее, что кощунственно сопротивляться, что пора перейти на «ты», и что эта челка, подстриженная до половины лба, делает тебя очаровательно опасной и немного демонической.

— У вас богатое воображение. Но это только греза.

— Конечно, — вздохнул я. — Не обижайся. Я знаю, на самом деле ты добрый и чистый ангел... Но эти черные ворсистые крылышки глаз... вроде как у бабочки...

Мою сумбурную речь прервало столь же невнятное изменение в потоке окружающего и терзающего нас скрежета (или это не более, чем шум в моей нынешней больной голове?). Произошло смутное изменение движения. Что-то постепенно остановилось. Помню, был испуг — а вдруг, прямо вот в эту минуту она... Но нет, все в порядке (если только порядком считать полет сквозь узкую темноту в замкнутом железном гробу), можно продолжать скольжение во мгле бреда.

— У вас красивое имя, — неожиданно она, с усилием оторвав взгляд от своих хищных роз, сделала мне первый комплимент. — Но это еще не означает, что я назову вам свое.

— Я успел представиться?.. Что ж, неудивительно. Память рассеянна.

— Давайте так, — предложила она. — Вы получите имя и... отстанете от меня.

— Имя? — переспросил я. — Я знаю его: Нежная грусть, Лукавые губы, Непорочный грех, Теплые слезы...

И тут, будто танцуя под неслышный мотив, она вся как-то заюлила передо мной, производя торопливые избыточные движения. Она снова поправила и так послушно лежащую челку и растерянно улыбнулась всей ясностью глаз. Она замялась, теребя ни в чем не повинную материю юбки. Она что-то решила про себя и, быстро подобравшись к самому моему уху, прошептала свое имя. Она поинтересовалась, доволен ли я. Естественно, я был доволен — и мелодией жестов, и завершающим аккордом имени. Я бессвязно говорил что-то еще. Меня словно выворачивало изнутри тяжелой давящей массой слов. Я выплескивал их в черноту ее живого хрусталя, они путались и оседали в густоте ресниц. Я невообразимо устал.

— Вы очень настырный, — подвела она итог. — Это нехорошо. Мне сейчас надо будет...

И опять беременное пространство, тяжко набухшее моими чрезмерными чувствами, начало замирать, напряженно тужиться, подготовляя событие, постепенно убавляя ход времени. Секунды, только что корчившиеся в агонии естественного умирания, воскресали и ложились прямо в наши ладони. Те, кто сидели вокруг нас, похоже, вовсе не замечали совершающегося чуда. Да и какое нам было дело до них — иллюзорных и существующих тогда лишь, когда мы случайно останавливали на них взгляд.

— Только не думай, что я так просто отдам тебя и на этот раз, — заявил я совсем громко, почти переходя на крик, увязая, будто влипая в застывшее окончательно пространство-время. 

Она не понимала меня. Она все порывалась встать, однако ее что-то удерживало: то ли сгустившееся нечто, в котором мы с ней завязли, точно мухи на бумажной ленте, то ли стандартная сухая вежливость.

— Ну хорошо. Давайте быстрее. Я сама напишу...

Она что-то торопливо начеркала на листке и протянула его мне. Я сказал, что совершенно счастлив сейчас, без времени и пространства...

— Нет. Лучше завтра! — выкрикнула она на пороге разомкнувшейся дыры, стремительно утекая со всеми своими розами уже в мое будущее — сияющая, заново рожденная.

— Осторожно, двери закрываются, — произнес кто-то третий.

Кто-то третий, впрочем, тогда еще не появился — разумеется, лишь для меня.

Дьявольская сохранность воспоминания: этот, до мелочей впитавшийся в мои глаза, родной абрис одеяла; эта, так буднично и сказочно выпроставшаяся из под него, матовая ступня; эта неровная (навсегда неровная) челка. И нежно-острый (есть в нем что-то от размеренного движения скальпеля, скользящего вглубь плоти) контраст вакхически разметавшихся волос, сделавшихся мглисто-каштановыми в лучах зари; резкой тени, послушно повторяющей, творящей подобие тебя; — и твоей кожи оттенка белого шоколада; и крупного лба, внутри которого тебе снится невесть что; и моей удивительно, непостижимо смятой тобой подушки, с осевшими на ней первыми золотистыми кусочками рассвета. Кусочками солнечного августовского золота, разрезанными рамой окна, для того лишь, чтобы создать вот эту картину, в которой все именно так — бесценно, неповторимо правильно: эта пушистая бледно-абрикосовая щека, а под ней — по-детски уткнувшиеся в нижнюю губу, не до конца сожмуренные в кулачок — спящие пальцы с прозрачным перламутром ногтей, с мягкими подушечками, хранящими секреты ласк, доставшихся неким мужским манекенам до меня и ни одному после. Подушечки со сложным узором (почему я не запомнил каждую его черту?) — можно (еще можно) тихонько дотронуться, стараясь не вспугнуть легкую бабочку сна, и ощутить, насколько они мягкие. Приоткрытый рот — почему-то в солнечных бликах он стал запекшимся, буро-вишневым — неизбывная рана твоего портрета, сбереженного во мне. Ночной мускусный аромат тебя и угасающий туман любимого тобой (не мной) парфюма. Твоя длинная, выкуренная до половины сигарета в круглой пепельнице на полу, а рядом туфли — нет, почему-то всего одна — красная с крапинками светлой охры, наподобие клубники. Забытое скомканное платье, так поспешно отброшенное вчера... Отброшенное вчера.

Это утреннее откровение уже никогда не оставит меня, не отпустит... А потому я должен, должен возвратить ее — всю, часть за частью, осколок за осколком — вытащить из кромсающего ада, создавшего ее для меня, а затем круглыми бритвами располосовавшего на куски...

Зачем она это сделала?.. Неужели все дело в том третьем? Или третьим стал я?.. Вытянуть. Создать наново. Восстановить. Необходимо восстановить каждую мелочь, все, что помнит душа. И тогда я смогу, конечно смогу...

Ну да. Мы познакомились там — в чистилище, в мерцающем туннеле для грешных душ, ожидающем жертвоприношения. А потом... Что же было потом?..

Я позвонил вечером следующего дня. Она куда-то торопилась (сколько помню, она постоянно торопилась, будто все время не успевала жить), пообещала, что да, может быть, в выходные...

В субботу мы уже гуляли в парке — залитом медленным текучим солнцем, точно невозможный летний каток, — запруженном статичными либо движущимися (не все ли равно) фигурами, отдаленно похожими на людей. Манекены сконцентрировались у фонтана. Все расплывалось, отекало в раскаленном воздухе. Даже деревья изнемогали от жары. Август — в предсмертном параличе лета — нещадно палил.

Я сказал ей, что вот, всю неделю думаю о ком-то, похожем на тебя.

— А кто похож на меня? — спросила, впиваясь в краешек плавящегося белого шоколада.

— Никто, мой махаон, — ответил я честно.

— А у тебя очень смешные очки, — нежно, без тени издевки, констатировала ты. — Я таких ни у кого не видела.

— Правда? — улыбнулся я.

— Еще бы. Ты купишь мне фруктовое мороженое?

Мимо пробежала собака — лохматая и радостная, тиская в зубах голубой резиновый мячик. За ней, тоже задыхаясь от восторга, не поспевая, просеменил маленький ребенок — такой маленький, как наше с тобой знакомство. Они оба были очень, очень живые. Я отвлекся, завистливо созерцая их возню, а когда повернулся и посмотрел на тебя, на секунду увидел твое тело разрозненным — наподобие тех шоколадных ломтиков, которыми ты кормила меня пару минут назад. И солнце просвечивало сквозь рассеченные части белой (у тебя было идеально сливочное тело, по неясным причинам загар не приставал к нему) хрупкой фигурки. Я моргнул, стряхивая наваждение: в темноте этого мига вспыхнули окровавленные рельсы и... погасло, восстановилось. Ты улыбалась, как ни в чем не бывало, глядя на большого пса и маленького ребенка.

Я сказал что-то банальное: о солнце, что тихо поджаривает всех, кроме тебя, о твоем вишневом платье, о губах того же оттенка (прелестно, кстати, запачканных шоколадной мякотью), о твоей солнечно-вишнево-шоколадной улыбке... И вдруг мячик — как-то сам по себе — подкатился к твоей ступне, обутой в белые, с широким желтым ремешком, сандалии. Я поискал взглядом мальчишку и собаку — их нигде не было.

Не было даже того, что было. Что-то сломалось в проржавевшем механизме бытия. Вокруг творилось нехорошее: человекоподобные видения собирались в комки, расслаивались, исчезали, обращались в деревья, обрастали листвой; парк (и было ли это парком?) водянисто дрожал, готовый вот-вот расплескаться в моей голове... Ты...

Ты обожала белый шоколад; белый, красный и желтый цвета; сны, где все можно; глядеть на дождь и огонь; теплые летние ночи; пользоваться дорогим одеколоном вместо духов; слушать удары грома; становиться кем-то другим; наблюдать за влюбленными; собак — особенно доверчивых ластящихся щенков; докуривать сигарету меньше чем до половины; дарить себя и отбирать; сорные слова ни о чем и поцелуи никому; когда нет денег и не нужно думать, куда пойти и как их потратить; обманчивую ласку вина; ни к чему не принадлежать, быть прозрачной; холодные ночи, когда рядом кто-то, кого можно поцеловать, прижаться и согреться; фруктовое мороженое и крепкий кофе; свою светлую грусть; черные и синие розы; плыть между строк жизни; минуты, когда можно только чувствовать и совсем не думать; детей — особенно молчаливых неприметных девочек; наблюдать за собой как бы со стороны; одного человека — мужчину, кто был для тебя просто «ты»; биение его сердца; пользоваться таким же одеколоном, как у него; всякие ночи, когда с тобою был он; огонь и дождь, похожие на него; белые, красные и желтые сны о нем; белый шоколад и слово «ты»...

Ты очутилась у меня в гостях недели через две — беспросветно тягучие, как мысли о тебе. К тому времени я уже знал про него, но это меня не останавливало. Не останавливало даже то, что ты считала меня другом, не более.

За окном, помню, рыдал какой-то на редкость нескончаемый ливень — и я был ему благодарен. Я о чем-то рассказывал, чтобы заполнить собой расстояние между нами. Напрасно. Ты неотрывно смотрела в окно, сквозь него; поверх меня, сидевшего напротив; на потусторонний дождь, сквозь дождь. А я подглядывал за твоей душой, внимательно следил за зеркальным потоком чужого одиночества, помешать которому был не в силах. Я уставился в твои карие зрачки — по-всегдашнему печальные, а теперь даже пустоватые, настолько, что в эту пустоту свободно проникал ливень — и думал о том, что тебе, наверно, невообразимо скучно и тянет домой. Я не знал, чем занять твою тоску, чтобы она отпустила тебя хоть на минуту. Ты сидела, как сидят в незнакомой квартире, очень прямо и неподвижно, в моем стареньком кресле, поджав ноги под себя — почему-то так тебе было удобней. Ныне мне кажется, что тогда было похоже, словно ног у тебя нет вообще, или они отделены — кем-то срезаны за ненадобностью, чтобы ты не смогла вот сейчас уйти от меня.

Вскоре ты очнулась, заметила, что не одна в комнате. Ты спрашивала про картины на стенах, о моих родителях, про мою работу — а я не помнил, совсем не помнил, что делал там в последний месяц. Затем мы сидели как будто и вовсе без слов — и вправду, как друзья в гармонии молчанья, а не тишины, — уже вдвоем глядя на небесную влагу, размывающую пейзаж в раме окна. Или, может, это я показывал тебе особенно дождливую картину — репродукцию, впрочем, — все это были репродукции...

Все, в общем, вышло обыкновенно. Не так, как я ожидал, а так, как это и бывает во время случайных ливней: красное вино с белым шоколадом; хмельные откровения — знаешь, мы так похожи; многозначительные корни слов, норовящие вот-вот прорасти в поступки; близкий зовущий жар иной крови; желание укрыться в другом — именно здесь, в эту минуту, не помня о завтра (которого ведь нет, правда, любимая?). Твои губы на вкус и в самом деле отдавали вишней, но кем-то подсоленной, что ли. И ничего уже не могло быть роднее, чем эта неровная зубчатая челка и полусомкнутые веки с ресницами-бабочками (они упорхнут) — подо мною, на моей исскучавшейся по тебе подушке.

Ночью ты снова вспомнила про него. Опять была фаза душевных ливней. Да я все-все знаю наизусть: ты безнадежно его любишь, а он уходит, фатально уходит к жене и семилетней дочери, а потом возвращается, но так, словно и не вернулся — и на этой ниточке держится твоя жизнь. Да, конечно, так бывает. Но я бы не уходил. Никогда никуда не уходил. Как это вообще — уходить? Отвратительное какое-то слово. Я лежал бы рядом, ласкал эту шелковую челку и целовал тебя в твой большой лоб — нет, не в лоб, повсюду, только не в лоб! Я кормил бы тебя с рук белым шоколадом, как капризное дитя, и рассказывал солнечные сказки, чтобы эти ресницы вот так трепетали, засыпая, засыпая... Ничего этого я тебе не сказал.

Я не могу припомнить точно, когда именно начал следить за тобой. Я незаметно превращался в твою тень, в обезумевшего соглядатая, потерявшего личность и сливающегося с объектом слежки. Мои сослуживцы сторонились меня, и за спиной, похоже, уже велись пересуды, о том, что я сбрендил, о скором моем увольнении. Тем проще было мне — полуидиоту, на которого махнули рукой, которого почти нет среди них — всякий раз отпрашиваться, а то и сбегать оттуда пораньше, чтобы успеть занять наблюдательный пост собственного сумасшествия. И я наблюдал (не особенно утруждая себя выбором укрытия, благо ты тоже была близорука), как каждый вечер ты выпархивала из проходной своей конторы — такой же жалкой, унылой на вид, как и моя, — иногда раскрывая на ходу непослушный рыжий зонтик; как шла к шоссе, переступая через лужи; как упорно ловила машину — почему-то ты работала там, где не обитали автобусы. Ты была по обыкновению сумрачна и спешила, очень спешила — примерно так же, как я силился изничтожить побыстрее пять дней до субботы.

Окончание

Самая подробная информация Стиральная машина не включается у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com