ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Станислав АЛОВ


 1    2    3    4

КАК ИННОКЕНТИЙ АБРАМОВИЧ УМИРАЛ

Когда Иннокентий Абрамович громко и истошно завопил, было уже поздно.

Однако Машенька на всякий случай сказала:

— А может, его еще можно спасти?

— Вряд ли, — глубокомысленно нахмурился Потапов. — До него не выживали, и он не выживет.

— Хрр… Ё-о-о-оу-у-у! — ненамеренно вставил свою реплику Иннокентий Абрамович, уже почти прощаясь со всеми присутствующими.

— По-омянем душу убиенна-аго-о-о! — протянул нараспев отец Илларион, крестясь в сторону Иннокентия Абрамовича.

— Рано еще, батюшка. Рано, — спокойно сказал граф Гоберидзе.

— И почему «убиенного»? — резонно, но как бы в пустоту заметила Машенька, изящно выплюнув головку желтой горьковатой ромашки. — Гадость-то какая, — поморщилась она.

— Обычное дело, — хмуро констатировал Потапов, переминаясь с ноги на ногу. — Не он первый…

— А вам бы все позлорадствовать, позубоскалить, — быстро-быстро и очень угрожающе защебетала Тамара Георгиевна Кляйн Фон Ашенбах. — А ведь Иннокентий Абрамович, между прочим, — герой войны. Он за вас… — она даже поперхнулась, откашлялась, но продолжила: — Да, за таких вот как вы, прости Господи, в плену у красных… полтора года… на воде и хлебе! Да что там говорить!.. И вот теперь, так бесславно…

— Был человек, и нет человека, — снимая картуз, невозмутимо изрек Потапов и закурил пахучую папиросу, тактично отбросив обугленную спичку не в сторону Иннокентия Абрамовича, а в противоположную.

— Умб-умб-хрра-а-а-а!.. Умб… — нарушил стройный диалог последний, напрасно пуча глаза и обреченно размахивая конечностями.

— А он вообще-то был ничего… — ностальгически-ласково улыбнулась Машенька. — Ну… как мужчина.

— Не стыдно? — по-прежнему крестясь, грозно укорил ее отец Илларион.

— А откуда, девочка моя, — тихо и вкрадчиво начала Тамара Георгиевна Кляйн Фон Ашенбах, однако было ясно, что еще чуть-чуть и она вновь взорвется, — тебе это известно? А, откуда? Откуда, а?! А?!!

— О-о-оу-ё-о-о-о-омм! — добавил к вышесказанному Иннокентий Абрамович.

— Не кричите на меня… — как-то замедленно и жалостливо произнесла Машенька. — Я, может, его…

— Что?! Что?!! — запальчиво каркнула Тамара Георгиевна Кляйн Фон Ашенбах. — Любила, да?! Это ты хочешь сказать, милочка сероглазая?! А может, убила? Может, это ты его убила?!! Ха-ха-ха!!! — она густо покраснела, затем побелела и вдруг рухнула оземь.

— Ничего-ничего. Это с ней бывает, — немного стеснительно объяснил всем барон Кляйн Фон Ашенбах, доставая из нагрудного кармана пузырек с нашатырным спиртом.

— Был человек… — еще более мрачно, чем дотоле, констатировал Потапов, тактично отбросив докуренную папиросу не в сторону Иннокентия Абрамовича и Тамары Георгиевны Кляйн Фон Ашенбах, а в другую.

— Да прекратите вы, наконец? Это отвратительно, — спокойно сказал граф Гоберидзе и кинул в Потапова ослепительно белую лайковую перчатку. — Это вызов, — добавил он на всякий случай.

— А-а-а-а-абррр!! Умб!!! — как бы окончательно прощаясь, хрюкнул Иннокентий Абрамович.

— Господа, его больше не видно… — изящно всплеснула Машенька нежными ручками.

— Да-а… — задумчиво проговорил Потапов, разглядывая предмет, удивительным образом оказавшийся у него на лице. — А вода-то нынче холо-одная…

 

2007

ОСЛИК И РОЗА

Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.

Антуан де Сент-Экзюпери

Давным-давно на полке со старыми ворчливыми книгами стоял себе серый плюшевый ослик. Ему было одиноко и скучно. Книги лишь посмеивались над ним, изредка отрываясь от важных философских споров.

Но однажды в доме зашумело, полилась музыка, замелькали разноцветные гости. И вдруг на полке рядом с осликом очутилась маленькая прекрасная хрустальная роза. Она помолчала для приличия, потом поинтересовалась:

— Конь?

— Ну, что-то вроде, — ответил ослик, смутившись.

— Знаешь, — заметила роза, эффектно сверкнув всеми лепестками, — мне всегда нравились лошади.

— А ослы? — тихо поинтересовался ослик.

Но роза не расслышала и продолжала, сверкая все ярче и ярче:

— Я бы даже сказала, что люблю лошадей.

— Правда?

Но тут в комнате задремал свет. Большие старые часы сказали:

— Динь-дон. Пора спать.

— Спокойной ночи, — сказал ослик.

— Спокойной ночи, — прошептала роза.

«Она похожа на настоящую розу, — думал ослик, засыпая. — Я таких никогда здесь не видел — только на картинке в одной из книг. Но это просто свет так падает. Она всего лишь из хрусталя, а я из плюша. Мы — игрушки и больше ничего».

«Какой чудный ослик, — думала роза, прикрыв лепестки. — Такой красивый и добрый, как настоящий конь. Как обидно, что мы не можем двигаться. Я бы так хотела подойти к нему чуть ближе».

На утро ослик проснулся как будто чуточку другим и первым делом увидел, как солнце нежно играет на стебле его розы, точно улыбка.

«Я подумал: моя роза? Как странно», — отметил он про себя. А еще ослик заметил, что она стоит будто бы немного ближе к нему.

— Доброе утро, — сказал ослик удивленно. — Мне показалось, или ты сдвинулась с места?

— Доброе утро. Конечно, показалось. Игрушки ведь не двигаются. Ты же знаешь.

— Конечно... Подожди, — опомнился ослик и сделал маленький шажок в сторону прекрасной переполненной солнцем розы. — Это же глупости. Кто это сказал?

— Спроси у старых часов, — уверенно проговорила роза, не замечая, как сама продвигается вперед к серому ослику. — Это знают все.

«Мне страшно, — подумал ослик. — Так хорошо, что страшно. Я боюсь к ней подойти. Если я поверю в то, что я — не игрушка, потом мне станет больно».

«Я — только хрустальная роза, — подумала роза. — Я могу лишь отражать чужую красоту и собирать кусочки света. Что со мной происходит? Я не верю. Не верю».

В этот момент запело старое радио.

— Давай потанцуем, — неожиданно для себя самой предложила роза.

— Конечно, — согласился ослик и смело зашагал к ней.

— Только осторожней, — предупредила она. — Я ведь все-таки из хрусталя.

— Конечно, — пообещал ослик, ощущая ее нежную хрупкость как свою собственную.

И они танцевали, танцевали даже тогда, когда устала музыка, танцевали, пока не зажмурился свет.

«Странно, — думал ослик засыпая и легонько посапывая. — Она такая теплая. Стекло не бывает таким. Хотя и игрушки не танцуют».

«Он и вправду добрый, мягкий, — думала роза, прикрыв чуть теплые лепестки.— Этот ослик не хочет разбить меня. Но я так нежно устроена...»

Плюшевому ослику снилась виденная в одной из книг солнечная поляна, по которой он радостно бегал, вдыхая разноцветные ароматы, покуда не заметил посередине маленькую алую-алую розу и не узнал ее. Тогда он испугался, что случайно затопчет свой цветок, остановился и понял, что... дышит, что у него настоящая шерстка, что он — настоящий.

Хрустальной розе снилось, что она зеленеет, навсегда теряя прозрачность стекла, затем краснеет — то ли от смущения, то ли от солнца, растекающегося по поляне, словно улыбка. А рядом стоит ее ослик и глядит на нее большими родными глазами.

— Динь-дон. Новый день, — громко сообщили старые часы. Ослик приоткрыл веки и сразу же увидел, как его роза, счастливая, зелеными стеблями поправляет алые лепестки, довольно разглядывая себя в стекле полки.

— Ты живая! — закричал он. — Вы видите? — обратился он к пыльным книгам.

— Что? — скептически проворчали те.

— Моя роза — живая! Она — не игрушка!

— Хрусталь есть хрусталь. Это неопровержимый факт. Симпатичная, конечно. Только, дружок, в чепуху не верь.

— А, ну вас. Одна пыль и только.

Книги важно и грозно зашебуршали страницами, но вскоре замолчали, посмеиваясь, лишь переглянулись между собою: мол, осел — ну что с него взять.

Ослик подошел к розе. Она нежно коснулась стеблем его гладкой шерстки.

— У тебя сердце бьется, — прошептала она.

— Да. Так...

— Что?

— Я не знаю. Этого не может быть.

— Что? Скажи.

— Так мы... мы — не игрушки?

И в этот момент их привычная полка взяла и растворилась в комнате, комната растворилась в окне с небом, а после растворилось и окно. Они очутились на солнечной поляне. Конечно. Где же еще быть ослику с бьющимся сердцем и маленькой розе с алой-алой улыбкой?

— Я... — прошептала роза.

— Что? — спросил ослик.

— Я...

— Что? Скажи.

— Я люблю ослика.

Ослик сел на траву и заплакал.

— За что? — тихо спросил он.

— У него родные глаза.

Роза еще больше покраснела. Ее юные лепестки светились — то ли от солнца, то ли от нежности.

— Но ведь я — не конь.

— А мне и не нужен конь. Мне нужен ослик.

— Я... — потупился ослик, глядя в землю.

— Что?

— Я... я люблю розу.

Роза раскрыла свой бутон, чтобы лучше слышать.

— За что? — спросила она и заплакала, роняя нектар на свои же мягкие шипы.

— У нее алая-алая улыбка. Я ждал ее всю жизнь.

— А я ждала ослика.

Так они сидели долго-долго — даже еще дольше, жадно глядя друг на друга, и не могли насмотреться. Все стало ясно. Солнце светило потому, что у ослика была роза. Птицы пели потому, что у розы был ослик. Трава была зеленой потому, что ослик был розой. Небо было голубым потому, что роза была осликом. Мир был ласковым и нежным, как дитя, потому... потому, что он и всегда был таким — надо было только это почувствовать.

Сначала рядом с ними пропорхнула рыжая бабочка и прошелестела:

— Вы — самые красивые.

Потом прискакал кузнечик и завистливо прострекотал:

— Сч-сч-счастливые!

После из кустов зафырчал старый еж:

— Роза и осел. Фр-р. Странная пара. Он пропыхтел мимо них и добавил:

— Не верьте, фр-р, тому, кто так скажет.

Вот так они и жили не солнечной поляне: серый ослик и маленькая роза. День растворялся в неделе, неделя — в месяце, месяц — в году. Пока однажды под вечер...

— Ты помнишь? — спросил ослик.

— Что? — переспросила роза.

— Мы, кажется, когда-то были игрушками на полке.

— Нет. Я этого не помню. С чего ты взял?

— Не знаю. Наверное, мне это снилось.

— Конечно. Мне тоже как будто снилось что-то похожее.

— Странные бывают сны.

— Да. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Динь-дон. Новый день, — сказали старые часы.

На полке с пыльными ворчливыми книгами стоял себе серый плюшевый ослик. Рядом сверкала на солнце прекрасная хрустальная роза.

— Я... — сказал ослик с родными глазами.

— Что? — спросила маленькая роза с алой-алой улыбкой.

2001

СЧАСТЬЕ

— Динь-дон. Новый день, — сказали старые часы.

На полке с пыльными ворчливыми книгами стоял себе серый плюшевый ослик. Рядом сверкала на солнце прекрасная хрустальная роза.

 

Акакий Илларионович сокрушался по поводу своего имени, но когда познакомился с Амфибрахием Сигизмундовичем, успокоился. Амфибрахий же Сигизмундович переживал еще более, но лишь до тех пор, пока не познакомился с Даздрапермой Цезаревной. Надо сказать, что Даздраперма Цезаревна с раннего детства не могла решить, гордиться ей своим именем или, напротив, ненавидеть, однако все ее сомнения разрешила встреча с Муданзяном Спартаковичем. Что касаемо Муданзяна Спартаковича, тот уже неоднократно покушался на свою жизнь, но все встало на свои места, когда он вступил в законный брак с Клеопатрой Аполлоновной Ахеренко.

2008

 1    2    3    4

Очерки

«Избранные эссе». Е-сборник в формате PDF. 1440 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Самая подробная информация мебель в Бобруйске здесь.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com